Он всегда твёрдо знал, что жизнь полна сюрпризов, а потому и никогда не пытался забегать умом вперёд. Ведь в том и очарование нашего существования, – думалось ему, – что будущее скрыто от нас: мы не знаем ни ожидающих нас радостей – и тем приятней они будут, ни грядущих бед – и не страдаем от их неизбежности загодя. Приятными или неприятными покажутся нам неожиданные повороты жизненного пути, они неизбежны и совершенно необходимы для нас. Осознание важности и полезности случающихся неприятностей зачастую приходит лишь много времени спустя, а понимание вздорности многих человеческих радостей и удовольствий, напротив, кажется очевидным.

Несмотря на всю весомость этого убеждения, смириться с тюрьмой оказалось для него трудной задачей. Неприятная обстановка, скверные запахи, нежеланное соседство, навязанные, зачастую просто нелепые порядки, – со всем этим можно было смириться на время, но как было принять то, что тебя насильно удерживают в четырёх стенах, причём не самых сухих и опрятных (пусть их качество и не имело решающего значения)?

Впрочем, ко всему привыкаешь со временем. От сумы и от тюрьмы не зарекайся, гласит народная мудрость – иными словами, каждый может здесь оказаться, а значит, и каждый должен быть готов к этому. Что ж в таком случае здесь исключительного?

«Здесь находятся такие же люди, как и по сторону забора, – думал он, – только чуть меньше закона боятся, а кому-то просто не повезло». И в самом деле, в тюремных стенах можно было встретить представителей любых прослоек общества – от бомжей и отпетых люмпенов до крупных бизнесменов и политиков.

Однажды ему случилось увидеть и священника. Маленький набожный попик, уже преклонного возраста, катался по этапам не первый год. Тяготы земного бытия не сломили его, а, казалось, напротив – укрепили: отец Варсонофий чувствовал себя в этой обстановке на своём месте и продолжал служение, помогая словом и молитвой несчастным заблудшим овцам стада Христова. Как выяснилось позже, очутился он в этих стенах из-за грязной интриги какого-то типа, метившего на его настоятельское место.

Иван, встречая этого интересного человека, с интересом слушал его, а как-то даже по памяти записал: «Господь по-отечески вразумляет, а как начинаешь слишком зазнаваться, то может и подзатыльник отвесить. Впрочем, это я заврался: подзатыльника Господня никто не выдюжит. Он не наказывает даже, а меньше заботится, но не совсем оставляет, а так – чуть в сторонке просто. Ну а мы, едва заденет слегка наше самолюбие и утробу ненасытную, так причитать начинаем: и за что, Господи, и за какие грехи!.. И такие мы глупые, что даже стыдно потом нам не делается за такое безобразное поведение. Да если б за грехи наши, за малую толику даже, Господь воздал бы нам – и пепла не осталось бы! Долготерпелив Отец…»

Одним из преимуществ заключения являлась возможность взглянуть на процесс изнутри: не из газет и телевиденья, не из протоколов и обвинительных актов, а так, как всё это видят сами отверженные, судимые и осуждаемые. Человек с философским складом ума здесь мог бы составить куда более адекватное представление о виновности заключённых, понять их мотивы, оценить обусловливающий склонность к преступлению закона образ жизни и попытаться найти для себя ответ на вечный вопрос об ответственности за ошибки индивидуумов социума.

Само собой разумеется, не все арестанты охотно делились подробностями своих уголовных дел, а те, кто любил поразглагольствовать об этом, редко вызывали доверие у слушавших их, чаще от безделья, сокамерников. Однако, обычно большинство заключённых с высокой степенью вероятности догадывались о виновности или невиновности сокамерников: навыки практической психологии имелись почти у всех бывалых уголовников. Понятно, что это обстоятельство было хорошо известно и следователям, которые не брезговали прибегать к услугам арестантов, желавших получить свои тридцать сребреников в обмен на сообщение некоторых сведений.

По прошествии времени он осознал преимущества, которые предоставляет неволя: масса свободного времени для размышления и чтения, общение с такой разношерстной публикой, с которой вряд ли познакомился бы в иной обстановке, неограниченная возможность наблюдения за совершенно разными людьми, вынужденными уживаться в специфичных условиях, получение опыта общежития в тесноте и нужде, усваивание навыка довольствоваться малым. Впрочем, всё вышеперечисленное сводилось к тому, что он считал самым важным приобретением – ничем не заменимому личному опыту (Иван рассматривал жизнь как познавательный процесс, имеющий целью обретение мудрости или искушённости). В таком контексте сложные жизненные ситуации получали преимущество перед простыми, неприятные случаи – перед позитивными.

Тут он смог по достоинству оценить когда-то слышанную историю о буддисте, попавшем в тюрьму: когда, по прошествии времени, выяснилась невиновность монаха, перед ним распахнулись двери темницы. Но тот отказался выходить, утверждая, что ему понравились местные условия, и он не прочь остаться здесь подольше.

В тюрьме ему пришлось на собственном опыте прочувствовать некоторые важные вещи: что такое терпение, как можно жить надеждой и верой и как важно всегда сохранять присутствие духа; понять, как ценить малое, и научиться радоваться лучику солнца и пробившейся через цемент травинке…