Обалдевшая парочка и слова сказать не успела. Они только огляделись по сторонам, как бодрый участковый начал зачитывать права. По памяти! Без бумажки! Словно всю жизнь готовился к этому моменту.

Ни Бадоев, ни его парни не протестовали. Пока борцы с преступностью выполняли показательную программу, мои люди обшарили машину, проверили все документы, которые нашлись у сладкой парочки, и даже изучили содержимое доисторической аптечки.

Лишь когда цирк был закончен, мой начбез рассадил мужа и жену по разным машинам и отдал приказ везти обоих в участок.

Плотника, которого, оказалось, зовут Василий, я потребовал, чтобы посадили к нам. На заднее сиденье. Как раз между мной и Витей – в тесноте, да не в обиде.

Бадоеву эта идея не понравилась. Он неодобрительно зыркнул на мою перевязь, но перечить не стал. Вместо этого шепнул что-то Вите и пошёл занимать свое место за рулем.

Словно контуженный, плотник молчал все первые десять минут. Иногда он совершенно диким взглядом посматривал назад, на следовавшую за нами машину с его женой. Но все чаще на стальные браслеты.

Первая фраза, которую произнес, тоже не очень подходила вменяемому человеку:

– Говорил я ей: «Разведись». Не нужен я тебе такой старый. А нынче... Бог дар послал, а из-за меня... – Не закончив, он опустил голову на грудь. И словно заплакал. Без слез, без звуков. Но так, что даже меня прошибло насквозь.

– Ты нам тут пургу не гони! – В отличие от меня, Бадоев остался равнодушен. – Расскажи лучше, были ли у вас соучастники и когда все придумали?

Как и полагалось настоящему спецу, ни на какие подробности он не намекал. Отделался общими фразами и теперь внимательно ждал ответов.

Долго ждать не пришлось.

– Да какие ж сообщники? Я все! – раненым зверем взревел Василий. – Катька... Не виновата она. Вначале на мое дурное предложение согласилась. От семьи уехать, из того кошмара вырваться. А потом семью захотела. С домом, ребенком... Чтобы по-настоящему, как у всех. Дите она, хоть и двадцать два. Молодая совсем.

– Хорошо, допустим, твоя жена активного участия не принимала, но три покушения были! Как ты все организовал?

– Поку... Чего? – Плотник нахмурился так, что густые брови на переносице сошлись.

– Здесь перед нами, как свидетелями, давай говори правду! – Бадоев ни на миг не снижал градус накала. То, что вел машину, казалось, ему совсем не мешало.

– Вы только Катю освободите.

– Мы тебе не копы в американских фильмах. Сделок никто заключать не будет. Говори правду, а уже твое признание решит судьбу жены.

– Нельзя ей нервничать. Ей к доктору надо. Женскому.

– Тогда не тяни резину! Выкладывай! – Бадоев сказал последние слова спокойно, но даже мне захотелось в чем-нибудь сознаться.

На плотника тоже подействовало. В тишине салона тихо звякнули браслеты, и слово за слово он начал говорить правду.

– У нас не было выбора. Клянусь. Я за жизнь ничего накопить так и не успел. То дом нужно было в порядок привести, то мебель новую купить, то машину эту... Она старая, но еще крепкая. Тогда делали на века! – вздохнул. – А тут деньги понадобились. Я не хотел забирать все. Это ж как воровать у покойника, но выбора совсем не оставалось. Не идти ж к новой хозяйке с протянутой рукой.

– То есть вам кто-то пообещал деньги? – Бадоев с недоверием глянул на плотника в зеркало заднего вида. – Хм. За что именно? И кто?

– Так за работу! Антон Палыч сам. Он перед смертью, еще до больницы, выдал нам аванс за полгода вперед. Но строго-настрого запретил брать из него хоть копейку до срока. Только сумму зарплаты в день зарплаты, – последнюю фразу Василий произнес тоном, удивительно похожим на тон Левданского. – Сказал, что Дарье Юрьевне будет не до того, а нам оставлять ее нельзя. Чтобы хотя бы мы с Катей рядом были и помогали.

– Ну ты заливаешь! Андерсен. Ганс Христиан! – Бадоев аж присвистнул. – Босс, как тебе сказочка?

– Занятно...

История была занятная. Особенно в части рассказа про хозяйку, которой нужно помогать. Помнится, мы с Дашей тогда еще жили каждый своей жизнью и не знали ни о каких планах старика сделать Подберезкину наследницей.

Мы и о друг друге-то почти позабыли. Варились как два идиота каждый в своем. Я – в рабочем дерьме. Она – в беременности. Одна, не зная, как мне сказать.