– Кто его знает?
– вызывающе спросил Лукин. Дядин оглянул круглое, скорченное тело и внушительно произнёс:

– Я! Даже приму за него смерть.

Тогда Лукин схватил с пола сапог, выпрямился, радостно кивнул головой, тихонько воскликнул:

– Конечно, если вы...

– Погоди!
– остановил Дядин.
– Всех арестовать - нельзя.

– Отчего же? Одних - больше, других - меньше...

– А которых больше?
– победоносно спросил Дядин.
– Ты - знаешь?

– Конечно, сосчитать не могу, но...

Дядин остановил его движением руки и стал ходить по камере, а Лукин, ворочая головой, щупал его внимательным взглядом и мигал, слушая тихий, уверенный голос.

– Апостолов было совсем немного - двенадцать. Кто победил? Они!

За окном качали воду - визжал и стукал рычаг. Таяние времени ускорилось.

– А теперь - апостолов множество. Они есть дети духа народного. Тайно рождённые дети наши - пойми! Им известны все мысли и желания людей известны! Апостол правды дорог народу - почему? В его груди моё сердце и твоё, и ещё тысяча. Когда тысяча сердец в одном - это сердце апостольское. И тысяча мыслей в одной голове - мыслей отовсюду взятых - и моя мысль и твоя. Соединённые, они горят и освещают нам невидимое, неясное нашему разуму. Это и называется - апостол народа. Священнослужитель правды мирской.

Дядин говорил трудно - брал рукой горло, сжимал его пальцами, конфузливо покашливал, с явным усилием сдвигая слова в нестройные ряды. Потемневшее от напряжения лицо стало добрым и мягким.

Положив сапог на колени, Лукин упёрся в койку руками, поднял кверху свой широкий нос, сощурился и жевал губами, точно голодный телёнок. Кожа его лба и щёк, густо окрашенная тёмными веснушками, морщилась, жёсткие волосы рыжих усов шевелились, и всё круглое тело вздрагивало, волнуясь под напором какого-то нетерпения. Он старался заглянуть в рот Дядина, точно хотел видеть тяжёлые слова, из которых слагалась задумчивая и уверенная речь солдата.

– Давно сидите, земляк?
– вдруг спросил он.

На секунду остановясь, Дядин равнодушно ответил:

– Второй месяц... а может, и третий уже.

– До-олго! Отчего же так долго?

Не знаю.

И, снова бесшумно ступая по полу, он закружился в камере.

– Что исходит из народа, из его великих трудов и мучений, - это уж непобедимо! Навсегда! Это - дойдёт до конца...

– А вас за что посадили?
– тихо спросил Лукин. Его пёстрое лицо стало невинно хитреньким.

– Всё равно за что!
– ответил Дядин.

Не выдержав его пристального взгляда, Лукин опустил глаза, вздохнул, но продолжал, настойчиво и вкрадчиво:

– Говорили у нас нестроевые - конечно, может, врут они...

– Что говорили?
– строго спросил Дядин, снова останавливаясь и рассматривая солдата.

Лукин беспокойно завозился, начал надевать сапог и, кряхтя, отрывисто бросал слова.

– Вообще они... хвалили вас, земляк. Удивлялись тоже...

– Чему?

– Вы будто арестанта отпустили из-под конвоя и ещё там... разное врут!

Дядин выпрямился, провёл рукой по лицу и, добродушно улыбаясь, с лёгкой гордостью сознался:

– Это - правда. Я его отпустил.

Оживлённо подскочив на койке, Лукин топнул ногой, трепетно взмахнул руками.

– И стрелять мешали? И не стреляли?

– И это тоже...

– Н-ну!
– протянул Лукин, снова садясь на койку.
– За это вас и осудят же! Беда!

Стро-ого! Ух! Переступили присягу! Тут, знаете, поступок есть-таки! Невозможный поступок, по закону...

В таких восклицаниях маленького солдата явно звучало боязливое изумление, а его лицо освещалось странным удовольствием, почти радостью.

Дядин негромко и медленно сказал:

– Могу я чувствовать, где правда? Могу, потому что я человек! А тот арестованный для меня - апостол правды. Потому должен я был отпустить его без вреда, чтоб он жил дольше - в нём, говорю, моё и твоё лучшее - ты это пойми!

– Ну и любопытный вы!
– слащаво воскликнул Лукин.
– А-ах, боже мой! И - не боитесь?

Он потирал руки, шаркал ногами по полу, склоняя голову набок к двери, прислушивался к чему-то, а по его пёстрому лицу одна за другой растекались улыбки, точно круги по мутной воде, в которую бросили камень.

– Бояться надо греха против народа - а я для него не худо сделал, нет! Я хорошо сделал!
– спокойно шагая, сказал Дядин и снова начал медленно составлять слова в ряды:

– Видел людей, которые подобно огню освещают миру правду, понял, что это правда и твоя и всех живущих. Людей таких надо беречь и возжигать сильнее помощью нашей, духом народа - а не гасить их корысти дневной ради. В правде народной - скрыта сила божия, и правда эта есть бог, ибо в ней свобода от греха.

– Хочется, видно, вам поговорить-то, земляк?
– заметил Лукин с удовольствием.
– Намолчались, хе-хе - а?