— О, Софушка, ненасытная моя хищница, — он промакивает волосы полотенцем, насмешливо наблюдая, как я испуганно жамкаю грудь. — Провоцируешь?

— Я, кажется, беременна…

— Я об этом знал уже две недели назад, — валится на шезлонг.

— Ты опять про гадалку? — возмущенно охаю я.

— Рамона, кстати, двоих увидела, — выдавливает солнцезащитный крем на ладонь.

— Одного же.

— А потом двоих. Мама запросила другой расклад.

— Я не верю в гадалок.

— И очень зря. Одна из них тебя венца безбрачия лишила. Будь благодарна. Твой скептицизм оскорбителен. Они же работают с тонкими материями.

Меня беспечность Мирона возмущает. Хочу вспылить, но замечаю в его глазах затаенную тревогу, которую прячет за тем, что старательно размазывает крем по предплечью уже две минуты.

— Мирон.

— М? — продолжает натирать предплечье.

— Ты же решил, что все будет хорошо, — я присаживаюсь к нему и беру тюбик с кремом. — Значит, так и будет.

Мои ладони скользят по его плечам, груди и животу. Мой. Мрачный, обеспокоенный и загорелый.

— Каким я буду отцом? — внезапно спрашивает он меня, и с ожиданием смотрит в глаза.

В голубом небе пролетает крикливая чайка.

— Хорошим. Ты лучше скажи, какой матерью буду я?

— Хорошей, — уверенно отвечает Мирон. — И это не обсуждается.

— Тогда нам нечего бояться?

Отнимает тюбик солнцезащитного крема, сгребает в объятия и целует. Рядом шуршит море, набегая волнами на мелкий белый песок, солнце прогревает до самых костей, а воздух пьянит солью и чистым звенящим счастьем, к которому меня и Мирона толкнуло собеседование в три часа после полудня.

Эпилог

— Сава! — вскрикиваю я, когда младший из двойняшек с хохотом забегает в пруд по пояс в желании поймать испуганную утку, что отплыла к противоположному берегу. — Стой! Стой, Сава!

Ему и его брату Богдану четыре. Только если младший спокойный, рассудительный, то старший шкодничает, везде лезет и закатывает грандиозные истерики, от которых трясутся стекла на окнах. И как астрологи объяснят, что у двух мальчиков, рожденных в один день такие разные характеры? Они только внешне походят друг на друга: оба чернявые и бледнолицые.

Вот и в этот раз отвлеклась на порхающую желтую бабочку, как он в мгновение ока оказался в воде. С громким восторгом хохочет. Сколько раз я его вытаскивала из воды? Раз десять.

На детский бассейн, что стоит в нескольких метрах от пруда, Савелию и дела нет. Куда интереснее поплескаться в грязной и мутной воде. Дети удивляют своей нелогичностью.

— Сава! — ковыляю к пруду, придерживая раздутый живот, в котором ждут своей очереди еще две крошки, — пожалей маму.

Богдан сидит на ступеньке беседки и флегматично наблюдает за братом, который собирает в ладошки воду и выплескивает ее веером радужных брызг в сторону утки, которой очень повезло быть единственно выжившей после нападения дикой лисы. Хвостатая мерзавка год назад ночью передушила четырех птиц в птичнике, а пятая отделалась шоком и вырванными перьями из правого крыла.

— Кыс-кыс-кыс, — Сава тянет руки к настороженной птице. — Иди сюда.

Если он спаслась от лисы, то точно не купится на подозрительное “кыс-кыс-кыс”, которое и кошку напугает. Голос у Савелия повелительный и низкий. Уже сейчас можно сказать, что он будет пугать людей басом, когда вырастет.

— Савочка, сладкий, — вывожу его из пруда, — маму надо слушаться.

Но у нас в семье слушают папу, а маму любят. Стоит попросить Мирона, чтобы он провел воспитательную беседу, что в пруду купаться нельзя, а утки не откликаются на “кыс-кыс-кыс”. Задумываюсь над тем, а на что отзываются утки?

— У него штаны мокрые, — резюмирует Богдан и подпирает ладошками лицо.

По дорожке к нам бежит няня Дарья, которая отошла на несколько минут переговорить с дочерью по телефону. Приятная и добрая женщина, которая во многом мне помогает. Без нее бы точно свихнулась. Материнство — сложная наука и я ее только постигаю. Очень стараюсь быть хорошей мамой, но когда Савелий игнорирует мои просьбы не лезть в пруд, я начинаю сомневаться в своей компетенции.

А когда швыряется едой, льет на голову компот и отказывается от каши я хочу плакать С ним, кстати, попытки сыграть в соревнование, кто быстрее съест ужин, не сработают. В принципе, как и с Богданом, который слишком серьезен для подобного невинного обмана.

— Опять?! — она смотрит на насупленного и мокрого насквозь Савелия.

Дарья тоже устала от вечно мокрого и грязного Савочки.

— На секунду отвернулась, — тяжело вздыхаю я.

Раздумываю над тем, чтобы закопать пруд или огородить его высоким забором до того момента, пока Савелий не подрастет и не потеряет к нему интерес. Нет. Я и Мирон летними ночами сидим в беседке и наслаждаемся умиротворенностью, урчанием жаб и кряканьем утки, которая, похоже, и не спит вовсе.

— Второй идет! — охает Дарья. — Богдан! А ты чего?