Костя закрыл глаза в тщетных попытках выровнять дыхание. Что успокаивало его обычно? Петербург. Берег Невы. Солнце, отражающееся в синей воде, мосты, Дворцовая площадь. Эрмитаж.

Первый раз, когда он попал туда, ещё тогда, будучи студентом, он ужаснулся от того, что это место напомнило ему Дом. Не внешне, но ощущением. Холодный, слишком статный для тебя, презрительно смотрящий тебе в след. Ты не достоин ходить по этим коридорам, ты не должен заходить в эти комнаты, это место выше тебя, сильнее тебя. Это его милость, что ты здесь, цени это. Спустя годы это чувство улетучилось, истончилось. Лишь в некоторых, особо мрачных залах, таких как библиотека, это чувство снова накатывало на него, но обычно рядом находилась теплая рука друга или подруги, которые с улыбкой выводили его из транса, в который он впадал, глядя на эти книжные полки.

– Ты будто впитываешься в них, растворяешься, – как–то сказала ему Варя, обеспокоенно глядя в глаза. – Ты в порядке?

– Тебе кажется, просто задумался, – отмахнулся он. – Иногда, слишком глубоко ухожу в свои мысли, прости.

Однокурсница крепко обняла его и поцеловала в щёку.

– Как скажешь, просто если будешь уходить куда–то, где так глубоко и темно, лучше возьми меня с собой, хорошо? Помогу выйти назад.

Сейчас от этих мыслей отмахнуться тяжелее. Вари нет рядом, да и она явно занята на новой работе. В последние годы они общались гораздо реже. Никого нет рядом. И некому позвонить, не хочется, нет сил.

Как любое животное привыкает к клетке и начинает ходить по ней кругами, смирившись со своей участью, так и Костя теперь бездумно бродил по Дому, рассматривал вещи, спал, ел, пытался читать книги из домашней библиотеки. Тщетно. Не получалось отвлечься.

Старый телевизор барахлил и звук от него был настолько ужасным, что даже тишина казалась лучшей альтернативой. Но он все же держал его включенным, потому что слышать, как живет Дом ему не хотелось. Он и так чувствовал его присутствие. Надзиратель всегда следит за заключенным, даже если его не видно. Могло ли это место следить за ним через книжные шкафы, мамины цветы, папины рукописи и старые посуду? Через хрусталь в старом деревянном шкафу? Через дорогой чайный сервиз, который так никогда и не доставался и, кажется, так и простоит на полках веками? Или через эти сломанные часы на стене? Или они все же ходят, но от того, как громок Дом, их просто не слышно? Костя минуты наблюдал за стрелками часов. Они ходили. Но в каком–то своем, только им известном ритме, как ребенок, который танцует под музыку в своей голове, совершенно не обращая внимание на то, что играет по радио. Радио… Точно. У отца где–то было радио. Хоть какая–то замена. В телефон или ноутбук смотреть не хотелось, потому что их экран был настолько маленьким, что Костя невольно переводил взгляд на обстановку вокруг.

Так, радио. Решено. Костя дошел до кабинета отца, но снова застыл, не решаясь войти. Он пришел сюда по инерции, по тем воспоминаниям, которые не открывал уже так много лет. Обычно отец хранил радио там. Слушал, пока работал. Несмотря на то, что у них был неплохой старенький проигрыватель дисков (даже имелись колонки, которые, правда, выключались сами собой, если звук был слишком громким), отец все равно предпочитал слушать именно радио. Это была более живая музыка. Так он говорил. Ты мог слушать ведущего, который говорит с тобой сейчас, а не с мертвой записи. Мертвые записи – так он называл пластинки и диски.

«Многие из тех, кого мы слушаем, уже мертвы», – говорил он, – «и это благословение, что мы можем наслаждаться их талантом сейчас, но с другой стороны, это и проклятье, они пытаются что–то сказать нам с той стороны, но все что могут – старые записи. Кто знает, может они кричат нам что–то важное, пока мы отплясываем под их пение, но мы не можем их услышать».

Он как–то сказал это маме, на что та рассмеялась, шутливо толкнув его в бок. Костю тогда это так напугало. И сам смысл сказанного и то, что папа сказал это в шутку. Если это правда, в этом не было ничего смешного, это страшно и ужасно. Никто не хотел бы оказаться в ситуации, когда тебя не слышат, когда ты так усердно пытаешься кричать.

Костя стоял у двери, чувствуя, как воздуха в груди становится мало. Это воспоминание, эта шутка отца… Он даже не вспоминал её раньше. Вспомнил, глядя на дверь и думая о радио.

Была не была. Он провернул ручку, дверь открылась. Он не знал, что ожидал за ней увидеть, но резкий вдох, прерывистый, как у детей, после того как они прорыдали несколько часов, а потом успокоились, вырвался из его груди. Воздуха стало ещё меньше, ноги снова подводили его и теперь казались холодными и чужими. В комнате никого.

Кресло, то самое кресло, скрип которого ему померещился на днях, стояло развернутым от стола к двери. Обычно именно так его встречал отец, когда Костя заходил в комнату. Он поворачивался в кресле, хмуро поправлял очки, вздыхал раздражённо и спрашивал: «Что?». И Костя тут же забывал все слова, которые хотел сказать, все вопросы, которые хотел задать, все просьбы. Тогда взгляд отца становился чуть злым, выжидающим. Сын отвлекал его от работы и это злило. “Возвращайся, когда вспомнишь, а пока не мешай мне” – говорил он в ответ на такое долгое молчание. И Костя уходил, не возвращался потом, просил маму узнать, что нужно. Она соглашалась.

Еле оторвав от кресла взгляд, Костя прошел внутрь кабинет, борясь с ощущением того, что ему сюда нельзя. Будто вот–вот кто–то выйдет и отругает его за то, что он зашел сюда без разрешения и снова отвлекает, мешает, толком не объясняя зачем нарушил покой этого места. Окна, с плотно задернутыми шторами теперь, казалось, специально скрывали свет. В этом месте ему не рады, уходи. Остальная часть дома, может быть, ещё выносит твое существования, но эта без обмана заявляет, чтобы ты катился отсюда куда подальше и ничего и никогда здесь не трогал.