Он был очень силён, я могла сказать это по силе его тела, хотя под лоснящимся чёрным костюмом, который он носил с небрежной элегантностью, не проступало никаких крупных мышц. Галстука не было, и чёрная рубашка была расстёгнута, обнажая гладкую золотистую плоть. "Графиня не одобрила бы такой неформальности", — подумала я, оглядывая его с ног до головы. Я всегда инстинктивно знала, могу ли я завоевать мужчину или нет. И этот, вероятней всего, не из моей лиги.

Я оглянулась на Педерсена и графиню. Я могла бы сказать, что Педерсен не был так впечатлён, как я — он смотрел на красивого незнакомца с едва заметным оттенком презрения, вероятно, одураченный его почти небесной красотой, и отнеся его к легковесным. Но ведь ум Педерсена никогда не был столь силён, как утверждала графиня.

— Тори, это Микаэль Анджело. А это моя дорогая дочь Виктория Беллона, нежно именуемая Тори.

Я фыркнула. Знаю, что не должна была позволять себе этого, но ничего не могла с собой поделать. Во-первых, что за нелепое имя. Во-вторых, как сдержаться при мысли о том, что моя мать питает ко мне нежные чувства.

— Вас назвали в честь мастера эпохи Возрождения или одного из черепашек-ниндзя? — спросила я раньше, чем смогла одернуть себя.

Мужчина смотрел на меня холодными, отстранёнными глазами, такими карими, что они казались почти чёрными, но внезапно его взгляд заострился, сфокусировавшись на мне, и он плотно сжал губы. Ему явно не понравилось то, что он увидел.

— Тори, не говори глупостей! — трель смеха матери действовала мне на последние крупицы моих нервов. — Черепашки? — никто никогда не уличил мать в том, что она разбирается в популярной культуре. Если бы они не дали мне свободного доступа в интернет, я бы тоже ничего не знала. — Не обращайте на неё внимания, монсеньор. Она слишком молода для своего возраста.

Монсеньор? Был ли этот мужчина кем-то вроде священника? Конечно, в его прекрасном лице и глазах присутствовал аскетический оттенок, но рот был слишком чувственным для праведника. А потом он заговорил, и всё стало намного хуже.

— А сколько ей лет, графиня?

Господи, его голос был неописуем. Роскошный и тёплый, полный музыки, жизни и мощного обольщения, даже когда его лицо было холодным и отстранённым. Даже самый уродливый мужчина в мире с таким голосом мгновенно уложил бы женщин на спину. Это было до неприличия несправедливо, что бог растратил столько даров на одного человека.

Графиня напряглась, но улыбка её не дрогнула.

— Вы не хуже меня знаете, монсеньор. Ей уже почти двадцать пять.

Он уставился на меня, как фермер на свинью, приготовленную к забою.

— Без малого опоздали.

— Конечно, монсеньор. Если бы сегодня не пришло известие, мы были уже готовы избавиться от неё.

Я развернулась, потрясённая спокойной смелостью её слов, подтверждающих все мои догадки.

— Избавиться от меня?

Но графиня никогда не обращала внимания на мои вопросы.

— Если вы считаете, что она слишком стара, то мы не можем ждать следующего ребёнка.

Следующего ребёнка? О чём, чёрт возьми, они говорили?

Мужчина продолжал пристально смотреть на меня, и мне показалось, что я вижу неприязнь в его тёмных глазах. Что же ему во мне не понравилось, кроме моего остроумного вопроса о его имени? Он покачал головой.

— Мы не можем позволить себе ждать ещё восемнадцать лет. Ей придётся это сделать.

Ладно, с меня хватит. И хотя я не смогу сразиться с незнакомцем в рукопашном бою, было ясно, что перчатка была брошена, и графиня больше не скрывала того, что они уготовили для меня.

Я пересекла комнату и села, оказавшись на полпути между моей неподходящей матерью и темноволосым незнакомцем.

— Сделать что? — спросила я. — Ждать кого? Избавиться от меня?

Графиня позволила своему холодному взгляду скользнуть по мне, словно я была неприятной помехой, но на этот раз она ответила мне.

— Мы оба это знаем, Тори. Ты всегда была умным ребёнком, несмотря на все свои недостатки. Дело в том, что ты была воспитана и рождена с определённой целью, и эта цель исчезает, когда тебе исполняется двадцать пять лет. К счастью, от монсеньора пришло известие, что тебя наконец-то призовут. Педерсену было бы очень больно избавляться от тебя.

Я даже не потрудилась взглянуть на своего амбала-наставника. За все годы нашего знакомства он ни разу не выказал никаких эмоций. Я предполагала, что он был невосприимчив к боли. Но это задумчивое выражение стало ещё сильнее, и он едва ли походил на человека, освобождённого от тяжкого долга.

— Но… но почему? — сказала я, когда смогла перевести дыхание. — Призовут для чего? Кто я такая?

Тишина в комнате становилась всё более напряжённой, и графиня, верховная хозяйка, неловко заёрзала на стуле своей костлявой задницей. Педерсен тоже ничего не сказал, и только незнакомец мог меня просветить.

— Я бы сказал, что самый важный вопрос тут, кто ты такая? — сказал мужчина с голосом ангела. — А ответ заключается в том, что ты… Виктория Беллона, древнеримская богиня войны и…