Ведро с отходами былой любви.

Но суеверно продолжал цепляться за это хрупкое жалкое тельце. В которое ещё можно, он верил, вдохнуть его идеал Хладной. И Женя снова расцветёт. И воссияет – Джонсон!

Но тут Фил надел свой смокинг и развалился на кожаном диване его внимания.

– Не будь бабой. Ты уже прошёл этот квест. Так что перестань уже им бредить.

– Но это была вовсе не игра! – оправдывался Лёша.

Ведь как и положено лимбическому отделу головного мозга он всегда жил одними эмоциями. Лишь благодаря общению с Филом постепенно сублимируя их в этические нормы.

– Да. Это был бой. И ты его выиграл, – апеллировал тот напрямую к Банану, видя что Лёша уже распустил нюни. – Мысли как самбист. Вспомни, чему в детстве тебя учили. Ты сумел-таки вывернуться, вспотев от напряжения, и уйти от захвата, не дав ей провести удушающий прием. Хотя она, фактически, уже висела у тебя на шее.

– Да, она была так мила! – продолжил Лёша: не понимать, что с этим слюнтяем тут уже никто не разговаривает.

– Только это и помогало ей тебя отвлечь, произвести подсечку и повалить на канвас. Ваших отношений.

– Так а зачем она это делала? – не понял Банан.

– Как это – зачем? Чтобы как только ты расслабишься, закинуть ноги на треугольник и навсегда повиснуть у тебя на шее. Время от времени сжимая в постели хватку, если ты начнёшь ей хоть в чём-то возражать. Так делают все. Им, по сути, больше и нечем тобой управлять. Ведь если они начнут пилить тебе мозги, то как только ты выйдешь из себя от их настойчивости что-либо навязать тебе, я автоматически выйду из сердечной «чаши терпения» и легко разобью любые их доводы.

– Как было уже не раз! – вспомнил Банан. Как Фил отбрил нападавших на него философов на квартире у Шотландки.

– А вся её красота и её окружение – это лишь пряник, вкусив который ты должен был разомлеть и перестать замечать тот кнут пожизненного рабства, который она приготовила для тебя за спиной. Но ты увидел его тень и рефлекторно ударил её копытом своей низшей природы, заставив её ревновать. Так что наслаждайся ветром, пока кто-нибудь снова не попытался накинуть на тебя аркан. Чтобы затянуть тебя своими ласками и мечтами в свой загон.

И он исчез для него так же внезапно, как и появился.

Так что Лёша сразу же намотал сопли воспоминаний на кулак полученного осознания, и стал, разматывая их как страховочную нить Ариадны, спускаться в колодец своей высшей сущности:

«А я со своею изящной графиней

Скитаюсь бездомный, безмолвный, бездонный,

Как танец в пучине. Пучине причин.

И ключом партитуры

Я правлю запавшую клавишу «дула»,

Настроив рояли души.»

Нас трое в рояле души. И это его так расстроило, так что он решил сегодня не ограничиваться, не расстраиваться, а залез в душистый рояль. Но вскоре ему стало душно. И что бы избежать очередного рас-тройства, он принялся себя натурально четвертовать. Потомучка новорожденный Пластилиновый мальчик пропотомучал: руки (Лёша) – ноги (Банан) – голова (Фил) – нет концепции ядра, только эго, как дыра. И предвложился в то, что Лёша всё спускает Банану с рук за их у него отсутствием в унитаз желания, засевшему в интеллектуалете Фила для коррекции команд из эгоцентра, осуществляющего засев ячеек памяти сухим продуктом творческого акта по степени их усвояемости. Чтобы Банан удобрял им свою внутреннюю речь, перегнивая в своих размышлениях. Постепенно становясь Филом.

И вместо предсмертной записки он начертал «Infernal love»:

«Вначале было Слово. И Слово было убого. Убогим был и «бог», пока тьма не объяла его.

Иконопись былого: пластика страстей. Кривая логики теряет свою кривизну, выстраиваясь параллельно последней вымирающей извилине.

Поршень бытия дает энергию для внутреннего сгорания. За счет сжатия тебя в камере проблемы.

Я, конечно же, сгорал и внешне. Но это было до того, как я перепрофилировал себя в автомат по переработке и утилизации воспоминаний. И только стая липких мыслей парит над стекловатой событийности и увлекает за собой – в живописуемое плоскогорье меня-возможного. Что зря: я есть ружье, которое утратило свой инстинкт. Кто, гуманист? Это работник ГУМа. Из сферы обслуживания. Я – лишь остаточная поза. Видимости невидимого. Того, что вне. И как бы над: эксцентрика ногтей, царапающих полировку пустоты (что позволяла сгорать в себе метеоритикам потрясностей и звездкам грёз), куда воткнул я ось себя-грядущего!

Движенье – это жизнь. Цель жизни – продвиженье. Итог движенью – тленье. Давайте ж погнием:

Плиты плоских мыслей, пережив землетрясение отвергнутой любви, провалились в закрома души и, прищемив инакомыслие о ней, завалили вход меня к себе. Я обезрулил и, со все ещё наивно раскатанным парусом нижней губы, был выброшен на мель сознания. Губу скатал и кинул в чемодан: до лучших дней. Сижу на чемодане чувств и в слепокруженьи карусели мыслей впадаю в транс зависания меж двух реальных, в чем-то, плоскостей: себя-возможного и невозможного-настоящего. Она! В душе ехидничают колики тоски. Но это злая игра, игра с собственным одиночеством. «В дурака» – меня: сдавая карты событий играл с ней, а выиграло – оно.

Как заводной, бью себя по башке фактом: Жизнь полна импровизации!

И экранизации тоже:

В разрезе глаза мелькают клубки силиконовых эмоций. Анализ людей на ложь даёт удивительнейшие результаты! Непредвзятость меня-былого поражает. Но она… Она… Она!.. Она!!. Она!!!

– Тихо! Встать! Суд идет. В кино моих иллюзий.

Навязчивая мысль – это бумеранг, танцующий в мозгу под вкрадчивую музыку ностальгии (в данном разрезе моего сердца). И чем сильнее ты отбрасываешь свою любовь, пытаясь сбежать от неё хоть на край земли, тем охотнее она вонзается тебе в затылок.