Шрифт:
– Не грусти, мой Никодим, – сказала Смерть. – Многие мне служат. Ты ничем не лучше и не хуже прочих.
Пыль била в лицо, но он все-таки разлепил сухие губы.
– А без работы остаться не боишься? Что тебе делать на пустой планете?
Небо над полем почернело, колонны мертвецов сгинули во мгле.
Смерть молчала.
4
Строить по-британски – это значит очень медленно, очень дорого и очень надежно. Если одна из составляющих изменена, значит, либо построят плохо, либо намечается нечто чрезвычайное. Блетчли-парк растет, словно гриб после дождя. Когда я показал Государственному секретарю приблизительную смету расходов, тот вначале не поверил.
– Норби! Да это же целый линкор!..
Если и линкор, то последнего поколения и со всеми секретными новинками, включая радиолокаторы. Но англичане правы. Информация, добываемая агентами – огромная дурно пахнущая куча. В ней приходится долго рыться, затем раскладывать находки по порядку, взвешивать, пробовать на зуб и только потом выкладывать на стол начальству. Англичане решили поручить это дело счетной машине на электрическом ходу. Экстравагантно – и очень по-британски.
А вот советская разведка, если верить перебежчикам, обходится без анализа. После массовых расстрелов уцелевшие предпочитают не рисковать. Добычу, как она есть, вываливают на стол Сталину и делают вид, будто так и надо.
Мы где-то между. О Блетчли-парке пока нечего и мечтать, но у меня есть офис на тихой улочке, где в двух комнатах прилежно работают молодые люди, знающие языки. Францией занимается парень, чем-то похожий на Пьера Домье, только не рыжий, а шатен. Перед поездкой я несколько вечеров подряд изучал его отчеты. Графиня де Безье упоминалась там целых три раза.
– Даже если вы и правы, мсье Корд, почему это обстоятельство должно волновать меня?
Маска на то и маска, что думает, что чувствует, не поймешь. Но если это и проверка, то не бог весть какая.
– Вы возглавляете финансовую группу, которая представляет интересы землевладельцев. Структура Леритье де Шезеля – ваш главный противник и конкурент. Значит, мы союзники.
О давней вендетте двух семейств я решил пока не вспоминать. И что такое личная вражда по сравнению с очень большими деньгами? Борьба идет за продовольственные рынки всей Европы.
Парню из аналитического отдела – премию!
В глубине глазниц блеснуло что-то живое, настоящее.
– Наша конкуренция, мсье Корд, ничего не стоит перед тем фактом, что Франция вот-вот потеряет статус великой державы. А если дела пойдут плохо, то сможет существовать только как ваша колония! Когда миром правила Британская империя, она не вмешивалась в дела Европы, а вы хотите построить в каждом городе закусочные быстрого питания и крутить в кинотеатрах ваши бесстыжие фильмы. Мы – не Африка, мсье американец.
– Бесстыжие? – восхитился я. – Да ваш кинематограф уже сейчас контролируется из Берлина. За такой фильм как «Набережная туманов», у нас бы линчевали всю съемочную группу. Вы готовите страну к поражению!..
На какой-то миг маска дрогнула, но ответ прозвучал негромко и как-то безнадежно.
– Не ищите всюду шпионов, мсье Корд. Наши фильмы о том, что есть на самом деле. В прошлую войну Франция надорвалась, погибли самые лучшие и самые смелые. Мы просто не сможем больше воевать. Счастлив мой отец, убитый под Верденом, он так и не узнал, что случится после победы.
Бить по живому – последнее дело, но тему разговора выбрал не я.
– Тогда у вас остается выбор: наши закусочные, немецкие пивные – или русские kabaki с блинами и балалайкой. Желаете превратиться из субъекта истории в объект – ваше право. Но я бы на вашем месте все-таки рискнул. А вдруг не все французы – трусы и дезертиры?
– Поглядите результаты выборов за последние двадцать лет, мсье Корд, – негромко вздохнула она. – Этих «не всех» хватит на пару дивизий. Барон Леритье де Шезель понял это одним из первых. Три года назад он требовал, чтобы мы начали войну из-за Рейнской области и раздавили Гитлера. Никто его, понятно, не послушал. Тогда он и занялся политикой всерьез. Нет, не для того, чтобы спасти Францию, а для того, чтобы ее уничтожить.
Свечи догорали, мрак подступал все ближе, белое лицо-маска казалось теперь смутным пятном. Я слушал негромкий голос графини, думая о том, что мы, живущие по другую сторону океана, все-таки остаемся дилетантами и провинциалами. Отправить к чужим берегам канонерки и высадить морскую пехоту – вот наш масштаб.
Европа, конечно, крысиная нора, но в крысиной норе рождаются крысиные волки. Адди, барон Леритье де Шезель, решил пожертвовать своей Родиной, но спасти Европу. Рецепт прост до невозможности – Франция и Германия объединяются, а потом подгребают под себя соседей.
Бред? Если напечатать об этом в газетах и провести плебисцит, то конечно. Но если объединение назвать как-то иначе, а на подготовку потратить полвека? Самый ярый патриот не будет против единых тарифов на уголь и сталь. Французские фермеры и немецкие бауэры станут рукоплескать единому рынку сельскохозяйственной продукции, а финансисты ухватятся двумя руками за некую чисто условную «счетную единицу», оперировать которой будет выгоднее, чем франком или маркой.
А в том же Вердене, где погиб граф де Безье, станут ежегодно проводить совместные траурные церемонии на братских могилах под лозунгом «Никогда больше!».