Прошелестев требуемое: «Да», — Эвелина с трудом поднялась на подрагивающие ноги и чуть пошатываясь, направилась к межкомнатной двери в свою спальню.

Только упав в кровать и уткнувшись в подушку, она наконец дала волю слезам. Захлёбываясь рыданиями, не слышала, как отворилась дверь и не знала, что муж смотрел на её подрагивающие плечи. Стоял, сжав кулаки, а в глазах плескалось сочувствие, горечь и искорки боли. Не видела — как он качнулся вперёд, готовый наплевав на гордость, на задетое эго, пойти к любимой, утешить. Но всего лишь мгновение длилось эта слабость и Кристэн так же бесшумно, как и вошёл, покинул спальню жены.

Обняв промокшую от слёз подушку, Эвелина устремила невидящий взгляд в окно, за которым моросил дождь. Природа, словно проникнувшись её настроением, вторила девушке, роняя слёзы с неба.

Дыхание Эвелины ещё срывалось на всхлипы и внизу живота немного ныло от неудовлетворённого желания, которое разжёг в её теле муж. И вот за это чувство неподвластной жажды, за то, что не смогла возобладать над своим телом и позорно сдалась под извращёнными, порочными ласками, что стонала, металась и готова была умолять Кристэна, чтобы он продолжил — ей было до жути стыдно.

«Благостные… — всхлипывала девушка, — какая же я слабая! Никчёмная во всём! Я не могу зачать, я страшусь общества, я не умею преподнести себя достойно мужу, и дара у меня практически нет. И сама… сама всё испортила! Я ведь должна была рассказать Крису о встрече с Вистаром, обязана была! Тогда бы не случилось всего этого позора и сейчас… сейчас бы нежилась в его объятиях», — металась Эвелина в самобичевании. Казалось бы, слёз уже не осталось — выплакала, но в горле опять запершило, и по щекам вновь скользнули капельки солёной влаги.

Ей было одиноко. До безумия хотелось с кем-то поделиться, выслушать совет и почувствовать утешающие объятия. Но она была одна. Ни одной близкой подруги у Эвелины не было. Только с камеристкой иногда делилась своими переживаниями, да с нянечкой, но та увы — жила далеко, а с прислугой подобными терзаниями не делятся.

Вспомнив добрую старушку, которая ей фактически заменила мать, девушка тяжело поднялась с кровати и медленно направилась к гардеробной. Достала спрятанный тёплый плед — подарок нянюшки и, завернувшись в него, вернулась в спальню. Прошла к окну, устроившись на широком подоконнике. Мягкая, пушистая ткань согрела не только тело, но и душу, утягивая мысли в прошлое.

Вспомнился смех нянюшки, когда она ловила бегущую по изумрудной траве маленькую Эвелину.

— Стой, негодница, — грозила пальцем, шутливо сдвинув брови. Потом охала, в притворстве хваталась за грудь, усаживаясь на траву, и Эвелина тотчас бежала обратно:

— Няня, плохо да? Не буду больше! Прости, прости меня! — каялась, целуя пухлые щёки женщины, уголки глаз, из которых разбегались лучистые морщинки.

— Уже не плохо, — обнимала женщина девчушку, усаживая на свои колени. — Вот ты подошла, поцеловала и сразу стало лучше, — улыбалась она, поглаживая золотистые волосы малышки.

Эвелина не знала, что такое материнская любовь, материнские объятия, но ей вполне хватало заботы любви нянечки, к которой она тянулась всем сердцем.

Даже после гибели родных она к своему стыду не горевала по погибшим отчиму с матушкой, ни по брату и сестре, с которыми практически не общалась. Хотя тот день отпечатался в её памяти до мельчайших подробностей.

Она случайно попалась на глаза отчиму, а он, будучи в отвратном настроении, запер падчерицу в глубоком винном погребе. Именно это и спасло её, потому как в то утро, за их городом открылся разлом, выпуская смертоносный эфир Бездны. Проникая в сознание людей, туманил разум, побуждая убивать друг друга, вытягивая через жгуты энергию смерти, боли, ужаса, ненависти.

Эвелина тогда, не зная — что творится наверху, забилась в самый дальний угол погреба, вздрагивая от доносящихся под землю криков и сжимаясь от воплей, раздирающих душу. Даже когда всё стихло, она боялась выползти из маленького закутка. Она не помнила — сколько прошло времени с момента, когда наступила оглушающая тишина. Когда же услышала отдалённые голоса мужчин, решилась выползти, потихоньку дойти до двери погреба и позвать на помощь.

Так она осталась сиротой. Так узнала, что из её рода выжили всего десяток человек. Как бы ни просила её нянюшка, как бы ни плакала Эвелина — им не позволили остаться вместе. Девчушка была обладательницей пусть и мизерного, но всё же дара и её отправили сначала в реабилитационный центр, а потом перевели жить в интернат.

Судорожно втянув воздух, Эвелина вспомнила то чувство острого, невыносимого одиночества, которое стало её спутником в те годы. Только один день в неделю был для неё отрадой, когда её забирала нянюшка. Но всё изменилось, когда ей исполнилось десять лет. Именно в тот год она познакомилась с Диналией.

Новенькая девочка сразу привлекла внимание интернатовцев своей бравадой, отвагой и широкой белозубой улыбкой. Её огненные волосы, тугими кудряшками торчали во все стороны, придавая залихватский вид. Почему Эвелина привлекла внимание Диналии, она не знала. Но в самый первый день своего пребывания в интернате, новенькая девочка уселась в столовой с ней рядом, а после на уроках за одну парту.