Шрифт:
Алиман смотрел на сына и напрочь не слышал слов, что говорил его ребенок. Он просто наблюдал, запоминал каждую черточку лица, впитывая в себя его образ — так скучал по нему, что порой становилось больно от того, что сын был так далек. И не в расстоянии дело, а в душевном отдалении. Хасин был далеко от него сердцем, будто уже сейчас приучал к разлуке. Что ж, Алиман всегда знал, что однажды его первенец уйдет, и больше он никогда его не увидит. Знал, но легче не становилось, и готовым к этому моменту он не будет никогда, как бы Хасин ни старался привить ему эту мысль. Разве можно быть готовым отдать на растерзание свое сердце? Разве можно думать о том, что душа будет разорвана в клочья, когда за любимым человеком навсегда закроется дверь? Много лет Алиман только и жил этой любовью, которая давала ему сил и стимул, которая мешала свалиться в пропасть собственного отчаяния — ведь другой у него уже не будет.
Был Кассиан. И его Алиман любил тоже. Но что эта любовь по сравнению с той привязанностью, зависимостью и потребностью, что он питал к Хасину? Капля в море и только. Кассиан был его отрадой, надеждой, успокоением, был его будущим, которое было гарантировано. А потому не так ценен. Его было не страшно потерять, потому что для этого не было предопределения. Он всегда будет подле него, станет его наследником. Именно его дети однажды продолжат их династию, как было сказано в пророчестве о нем.
В словах Каори о Кассиане тоже было то, что заставило Алимана взбеситься, заволноваться и вспылить. Брак с человеком! Уму непостижимо! Любовь к человеческой девчонке сделает его счастливым! Да еще дочери его злейшего врага! Полукровки займут трон, который он занимал сотни лет!
Но сейчас, когда он знал Анну, и что еще более важно — знал о чувствах Хасина к ней, пророчество о Кассиане уже не казалось мрачным. А еще были странные слова пророчицы, которые лишь спустя столько лет обрели смысл:
— Их жизнь — одна на двоих. Их Судьба — одна на двоих. Их счастье — одно на двоих.
Анна — судьба для них обоих. Проклятие для них обоих. Ясно, почему для Хасина — она не станет его никогда. И теперь ясно, почему и для Кассиана — ее сердце никогда не будет принадлежать ему целиком, лишь наполовину. Эта девчонка одному принесет счастье всей его жизни, а другого обречет на страдания, так хорошо знакомые Алиману, те самые от которых он зарекся однажды оградить своего первенца. Но разве в его это силах? Бессилие заставляло отчаянно искать другие пути. Он готов был наплевать на Кассиана, в угоду Хасину готов был отдать ему Анну, вопреки всем предсказаниям и клятвам. Готов был нарушить Мирный договор ценой своей жизни! Если бы только Хасин принял его дар! Но как и все до, этот тоже оказался отвергнутым. Слишком сильно Бастард любил брата, слишком сильным было чувство долга, которое он сам же взрастил в нем. Всего в Хасине было слишком: упрямство, сила, воля, ум. Все это делало его таким уникальным и неповторимым. Но даже будь он другим, Алиман любил бы его больше жизни.
И какие бы идеи и мысли ни посещали голову Алимана, он не верил ни в одну из них. Ведь прекрасно понимал, что сплетенные Нити Судьбы уже не разорвать. Его сыновьям обещано определенное будущее, которое ничто не изменит — ни жизнь, ни обстоятельства, ни любовь, ни ненависть. Каждый из них проживет то, что обещано. Но разве может он прекратить попытки сделать свое чадо хоть чуточку счастливей? Разве может отказаться от того, чтобы облегчить сыну его участь? Никогда он не прекратит этих глупых и бессмысленных попыток, будет делать их до своего последнего вздоха. Разве может быть иначе? Разве может любящий родитель опустить руки? Никогда и ни за что. Он будет рвать Нити изо всех сил, пусть это и будет выглядеть войной с ветром.
3
Зверский крик раздался в пещере. Тысячи голосов кричали словно от боли. На каменном полу метались старухи, рвя на себе волосы, раздирая кожу, словно добираясь до чего-то внутри, что просилось наружу, словно пытаясь дотянуться до средоточия их мук, чтобы вырвать с корнем. Черные гнилые рты раскрывались в немых криках, конвульсии били обезображенные тела. Лохмотья одежды превращались в куски разлагающейся кожи, когда их срывали с тел. Волосы рассыпались в гнилой пепел, едва оказывались на полу, из которого выползали толстые черные черви.
— Нити рвутся! Рвутся! — кричала пророчица, извиваясь всем телом в самом центре этого безумства.
Пустые глаза были полны ужаса, страха и боли, которых она прежде не знала.
— Рвутся!!! — вторили ей истошные голоса других пророчиц.
— Явилась на свет та, что порвет Нити!! Явилась та, что погубит нас!!
— Уничтожить! — шипение и рычание кривило рты старух. — Убить! Убить! Убить Рвущую Нити! Она погубит нас! Погубит!
— Нельзя! Нельзя дать погубить нас!
— Нельзя!
— Убить!
— Уничтожить!
— Погубит нас!
— Порвать ее на части!
— Погубит!!!
Голоса смешивались в один сплошной крик, полный ужаса и паники, злобы и ярости, решимости.
— Убить!
— Убить!
— Убить!
— Убить!
— УБИТЬ!!!
4
— Анна! Ты в порядке?! — с тревогой заглядывая в лицо подруге, спросила Хитана.
Она удержала пошатнувшуюся внезапно девушку, не давая ей упасть.