Два длинных гудка раскатились замирающим эхом, два коротких последовали за ними, но еще до того, как старый Баярд увидел поезд, сигара его уже снова погасла, и он сидел, держа ее в пальцах, и смотрел, как паровоз протащил по долине ожерелье из желтых окон и втянул его обратно в холмы, откуда вскоре снова донесся гудок, дерзкий, пронзительный и печальный. Джон Сарторис тоже когда-то сидел на этой веранде и смотрел, как два его ежедневных поезда выползали из холмов и, пересекая долину, вновь уходили в холмы, огнями, грохотом и дымом создавая иллюзию скорости. Но теперь железная дорога принадлежала синдикату, и по ней проходило уже не два поезда в день, а гораздо больше, – они мчались от озера Мичиган к Мексиканскому заливу, довершив воплощение его мечты, а Джон Сарторис в своей бессмысленной гордыне спал вечным сном, окруженный воинственными херувимами и неведомыми богами – если нашлось такое божество [16] , которое он удостоил признать.

Сигара старого Баярда снова погасла. Остывшая, она лежала в его руке, а он глядел на высокую тень, которая появилась из кустов сирени у забора и по мерцавшей лунными бликами аллее направилась к веранде. Внук его был без шляпы; он подошел, поднялся по ступенькам и остановился в лунном свете, который резко очертил его ястребиный профиль, между тем как старый Баярд, держа в руке погасшую сигару, сидел и смотрел на него.

– Баярд, это ты, сынок? – сказал старый Баярд.

Молодой Баярд стоял, освещенный луной. Глаза его были как темные пещеры.

– Я не пускал его на эту проклятую хлопушку, – с каким-то остервенением выговорил он наконец. Он снова пошевелился, и тогда старый Баярд опустил ноги на пол, а внук с шумом подвинул к нему стул и уселся. Движения его, такие же резкие, как у деда, несмотря на всю их стремительность, были, однако, рассчитаны и точны.

– Какого черта ты не сообщил мне о своем приезде? – сердито спросил старый Баярд. – И вообще, почему ты пробираешься сюда как вор?

– Я никому ничего не сообщал. – Молодой Баярд извлек из кармана папиросу и чиркнул спичкой о подметку.

– Что?

– Я никому не сообщал, что приеду, – повторил он громче, заслонив зажженную спичку ладонью.

– А вот Саймон знал. Почему ты извещаешь о своем приезде черномазых, а не родного деда?

– К черту Саймона, сэр! – прокричал молодой Баярд. – Кто ему велел за мной шпионить?

– Не кричи на меня, мальчишка! – заорал в свою очередь старый Баярд.

Внук бросил спичку, глубоко и нервно затягиваясь папиросой.

– Не буди Дженни, – вполголоса добавил старый Баярд, поднося зажженную спичку к своей потухшей сигаре. – Ну, как дела?

– Дай сюда, я подержу, – сказал молодой Баярд, протягивая руку. – Ты подожжешь себе усы.

Но старый Баярд резко оттолкнул его, упрямо не выпуская спички из дрожащих пальцев.

– Я спрашиваю, ты здоров?

– Разумеется, жив и здоров! – отрезал молодой Баярд. – На войне, как и в мирное время, погибают одни дураки. Круглые дураки. – Он снова затянулся, но, не докурив папиросу, швырнул ее вслед за спичкой. – Одного я целых четыре дня подстерегал. Чтобы его приманить, мне пришлось вылетать на старой развалюхе «Ак.W» [17] , только с мотором от новой машины. Этот фриц поганый такой осторожный был, что на одних тихоходов охотился. Вот он свое и получил. На шести тысячах футов я его достал, всадил ему всю ленту прямо в кабину – все дырки шляпой накрыть можно, – но сукин сын никак не загорался.

Он говорил все громче и громче. В воздухе веяло сладким запахом белых акаций, а голоса кузнечиков и лягушек звучали назойливо и звонко, как волынка, в которую тупо дудит слабоумный мальчишка. Луна смотрела на долину из своего серебряного оконца, и ее опаловые лучи, растворяясь, исчезали в таинственной бесконечности безмятежных далеких холмов, а голос молодого Баярда все звучал и звучал, продолжая рассказ о жестокости, скорости и смерти.

– Тише, – опять напомнил ему старый Баярд, – Ты разбудишь Дженни.

Внук послушно понизил голос, но вскоре опять заговорил громче, и через некоторое время мисс Дженни в белой вязаной шали поверх ночного капота появилась на веранде, подошла к нему и поцеловала.

– Полагаю, что ты здоров, – сказала она. – Иначе ты не был бы в таком дурном настроении. Расскажи нам о Джонни.

– Он был либо пьян, либо совсем рехнулся, – грубо ответил молодой Баярд. – Я не пускал его лететь на этом проклятом «кэмеле» [18] . В то утро человек своей собственной руки не видел. Небо было сплошь забито рваными облаками, и каждому ослу было ясно, что на их стороне будут кишмя кишеть «фоккеры» [19] , которые поднимаются на двадцать пять тысяч футов, а тут он на каком-то паршивом «кэмеле». Но он вбил в свою дурацкую башку, что долетит чуть не до самого Лилля. Я не мог его остановить. Он в меня выстрелил. Я пытался его отогнать, а он пустил в меня очередь. Он уже набрал высоту, но они поднялись не меньше чем на пять тысяч футов выше нас. Стиснули его со всех сторон, как паршивого теленка в загоне, а один, так тот прямо на хвосте у него сидел, пока он не загорелся и не рухнул. Тогда они повернули к дому.

В неподвижном воздухе все плыл и плыл запах белых акаций, и серебристыми колокольчиками заливались лягушки. В ветвях магнолии за углом дома запел пересмешник, и с дальнего края долины тотчас отозвался другой.

– Повернули к дому – он со всей своей сворой поганой, – сказал молодой Баярд. – Только я их и видел. Это был Плекнер, – добавил он, и на мгновение голос его зазвучал спокойно и даже гордо. – Один из их лучших пилотов.

Самого Рихтгофена ученик [20] .