Белинда вернула сережку на место и сняла листик салата с вилки, отыскивая еще одну креветку.

— Ты же знаешь мои чувства к Мишелю. Понимаю, я не должна в этом признаваться, но ничего не могу с собой поделать. Я действительно испытываю удовлетворение оттого, как сильно разочарован им Алексей. Твоему отцу должно стать совершенно ясно: он отослал из дома не того ребенка. Моя дочь красавица и преуспевает. Его сын гомосексуалист и слабак.

Флер наелась и отложила вилку. Несколько месяцев назад раскрылась гомосексуальная связь Мишеля с одним из старинных друзей Алексея, его самым доверенным сотрудником. Связь обнаружил сын этого человека, и когда тот слег с сердечным приступом, Мишель попытался совершить самоубийство. Флер, привыкшая к откровенным гомосексуальным связям в мире моды, подумала, что все это смешно.

Но Алексей пришел в ярость. Он не разрешил мальчику вернуться в школу в Массачусетсе и запер его в частной клинике в Швейцарии, Флер говорила себе, что надо пожалеть Мишеля, и она старалась, но в происшедшем она увидела хоть и ужасную, но справедливость. Отверженным стал Мишель. Они как бы поменялись ролями.

В просмотровой комнате воняло сигарой Дика Спано и луком от коробок с едой. Джейк ссутулился на своем любимом месте, уперев ноги в спинку стоявшего впереди стула. Держа в руке бутылку мексиканского пива, он отсматривал снятый материал. Как актер он обычно ничего такого не делал. Но как начинающий сценарист он хотел увидеть, какие диалоги получились, а какие нет, и не надо ли что-нибудь переписать.

— Ты ухватил здесь, Джако, — сказал Джонни Гай, сидевший в другом конце комнаты, после просмотра эпизода с диалогом Мэтта и Лиззи. — Когда ты включаешь мозги, ты пишешь как сукин сын. Не знаю, для чего ты тратишь время на этих извращенцев в Нью-Йорке.

— Да они подпитывают мое это, Джонни Гай. — Джейк не спускал глаз с экрана, где Лиззи целовала Мэтта. — Черт.

Мужчины молча смотрели кадр за кадром, а поцелуй длился.

— Неплохо, — сказал в конце Дик Спано.

— Она на верном пути, — подхватил Джонни Гай.

— Плохо. — Джейк проглотил остатки пива и поставил бутылку на пол. — Да, с этим поцелуем она справилась, но предупреждаю заранее: ничего посложнее она не сумеет.

— Джако, ну почему ты хочешь устроить этой маленькой девчонке тяжелую жизнь? Ну какой тебе от этого толк? У нас с ней железный контракт.

— У меня дурное предчувствие, Джонни Гай. Я не верю, что она вытянет роль Лиззи. Она, конечно, с характером, но еще ребенок, мало что знает, и у нее нет актерского опыта, чтобы скрыть свое незнание.

— Ты пессимист, Джако, — сказал Джонни, срывая обертку с «Милки-вэй». — Она трудолюбивая, и камера к ней хорошо относится. Я бы сказал, камера ее любит. Девочка справится.

Джейк еще глубже уселся на стуле и стал смотреть дальше.

Джонни Гай был прав в одном: камера действительно ее любила.

Черты лица Флер не терялись, кожа странным образом перераспределяла свет. У нее были потрясающие ноги и невероятная пластика.

Нет, грациозной ее не назовешь, но было что-то вызывающее в сильной, уверенной поступи.

И все же он знал, что она не подходит для Лиззи. В ней читалась невинность. Да, была и чувственность, но неосознанная, очень далекая от откровенной сексуальности Лиззи. Как же она сможет вытянуть последнюю любовную сцену? В ней Лиззи должна доминировать над Мэттом. Она должна быть опытной и лишить его последних иллюзий насчет своей невинности. Флер Савагар исполняла все автоматически, ему приходилось видеть женщин такого типа. Но ему нужно было на экране другое: настоящая правда.

Его фильм должен быть удачным. Это очень важно. Невероятно важно для него. За последние несколько лет Коранда написал не один сценарий, но все они попали в корзину. Ему было трудно преобразовывать слова в видимые образы на экране. Но в «Затмении в воскресное утро» ему все удалось. Этим фильмом Джейк Коранда собирался доказать очень многим в городе, что существует целая категория зрителей, кому больше тридцати пяти лет, желающая ходить в кино. Он хотел написать себе роль, в которой не пришлось бы обходиться двумя ухмылками, хотя он уверял всех, что не собирается получить какую-то награду за актерскую игру.

Джейк написал пьесу во Вьетнаме, он работал над ней тайно от всех и закончил незадолго до того, как сел на пароход и отправился домой. Он переписал ее всю, когда его выпустили из военного госпиталя в Сан-Диего, и в день демобилизации отправил ее по почте в Нью-Йорк. Агент по набору действующих лиц для фильма поймал его, прежде чем он уехал на Восток, и попросил прочитать маленькую роль в вестерне Пола Ньюмена. На следующий же день он подписал с ним контракт. Съемки картины только начались, когда пришло известие от режиссера, заинтересовавшегося его творением и пожелавшего поговорить с ним насчет пьесы.

Началась двойная жизнь Джейка Коранды. Режиссеру понравилась его пьеса, и он захотел ее поставить. Денег мало, но славы много.

А в Калифорнии он понравился на экране. Ему предложили роль покрупнее. Деньги были слишком хорошие, чтобы отказаться, особенно для парня из не слишком престижного района Кливленда. И пошло дело: западное побережье — для денег, восточное — для любви.

Вскоре от второстепенных ролей Джейк перешел к ведущим.

Он подписал контракт на первую картину про Калибра и начал сочинять новую пьесу. Калибр похоронил студию под письмами поклонников. А пьеса, которую написал Коранда, получила Пулитцеровскую премию. Он подумал о том, чтобы уйти из Голливуда, но пьеса, получившая премию, принесла меньше половины тех денег, которые ему обещали за следующую картину. Он продолжал сниматься без остановки. Но от прессы старался держаться подальше.