Но любимой все одно Ивантеевка оставалась. И кто знает, чего его так тянуло туда? То ли красивое село было – раскинулось оно на пригорке вольготно, уж и на второй переползало потихоньку, по весне утопая в цвету низкорослых северных яблонь, то ли радовали душу новые золотистые срубы крепких, теплых домов, выстроенных в ряд и радовавших глаз красивыми резными ставнями, то ли тянуло туда из-за одной красивой молодой вдовушки, что пела, словно соловей по весне, да очами темными, колдовскими, опушенными густыми черными ресницами, с ума сводила… Кто знает? Только вот любил Кузьма Ивантеевку. Всей душой любил.

Все было хорошо у боярина, вот только сыновей у него не было. Дочери – те были, аж восемь девок Господь послал Кузьме, а вот сынов не было. И сильно то печалило Кузьму – род-то прервется, похоже. Потому и молился он в часовенке усердно, потому и за полсотни верст в церковь ездил – молебен заказать за здравие супруги, да с просьбой к Господу о даровании ему наследника. Вот и сейчас жена уж на сносях ходила, да только кого Господь пошлет на сей раз? И дал Кузьма обет в храме – коль сын у него к лету родится, отстроит он огромный, самый красивый храм, какой только возможно, чтобы маковки его на полсотни верст окрест видно было, а колокольный звон над тайгой разливался. И так отстроит, чтоб века стоял тот храм во славу Божию, покуда род его жив будет.

В мае по реке пришел первый караван, с которым привезли и строителя. Кузьма пока дал ему задание по постройке у себя на подворье – мастерство посмотреть, да помощников толковых подобрать. А со следующим караваном еще двое прибыли. Боярин призадумался – что с ними тремя-то делать? А опосля, поговорив с батюшкой, да с темноглазой Марусей печалью поделившись – не жену же загружать такими проблемами? – оставил всех троих, да всех трех на одном задании. Ох, и грызня началась промеж ними! Один так изладить желает, второй этак, а третий по иному совсем. И ведь каждый свою правоту доказывает с пеной у рта! Шуму, гаму, ору – батюшки! Кузьма за голову схватился. И дела не делают, орут только, и понять он не может, кто из них хорош, а кто нет. Кому строительство храма доверить? Хотел уж было всех троих взашей гнать, да хорошо, к Марусе прежде опять наведался – о строителях рассказать, конечно, а то зачем же еще? – а та его и остановила.

– Погоди, – говорит, – маленько. Поорут, притрутся, пообвыкнутся, работать вместе научатся, еще и лучше будет, – и вдруг засмеялась колокольчиком. – А ты предложи им в драке истину поискать, мол, кто сильнее – тот и прав. Пускай дурь друг из друга повыбивают пару раз, глядишь, и договариваться научатся! – сверкая озорными глазами и выводя узоры пальчиком по его груди, насмешливо проговорила вдовушка.

– В драке? Истина? – удивился Кузьма, ловя шаловливую ручку насмешницы. – Сомневаюсь… А вот дурь выбить – эт дело хорошее, дело нужное. Да и подсобить можно – плетями, к примеру, – тоже посмеиваясь, ласково провел Кузьма по смуглой щеке Маруси. – Смейся, смейся, насмешница! Вот я тебе сейчас, чтоб не насмешничала! – добродушно ворча, шлепнул боярин дразнящую его вдовушку по тому месту, на котором сидят.

Спустя неделю на дворе Протасова закипело строительство. Мастера, сверкая свежими фингалами – до драки у них таки дошло, ну, Кузьма разнимать их не позволил – пускай пыль из мозгов повыбьют – наконец пришли к общему соглашению, и новый терем строился на загляденье – красивый, прочный, продуманный до последней завитушки – мастера друг друга сгрызть готовы были за малейшие недоделки, а уж на оплошавших помощников так и вовсе втроем набрасывались. Дружны стали, хоть и часа у них не проходило, чтоб не сцепились вновь друг с другом. Поглядев, как они работают, боярин, поразмыслив, решил так их вместе и оставить – шумно, правда, зато результат на загляденье выходит.

А вскоре девушка-прислужница от жены прибежала – у той схватки начались. Кузьме и вовсе не до строителей сделалось – в часовенку бросился, на колени перед иконой Господа нашего Иисуса Христа рухнул да земные поклоны класть принялся, от всей души умоляя Его подарить ему сына.

Жена Кузьмы Ивановича в родах в тот раз почти сутки промучилась, и все то время боярин, лелея в сердце надежду, клал земные поклоны. И лишь когда раздалось робкое «Барин…» за спиной, обернулся к сенной девушке, его позвавшей, и тогда только осознал, что на дворе уж солнце вовсю светит.

– Барин, вас барыня Екатерина к себе кличет, – теребя концы завязанного под подбородком платка, проговорила девушка. – Порадовать вас желают.

– Родила? – с надеждой во взгляде, все еще стоя на коленях, поинтересовался Кузьма.

– Ага… Родила… – кивнула девчонка.

– Кого? – с замиранием сердца произнес боярин.

– Не велела барыня говорить. Ступайте сами, – дерзко ответила девчонка и, развернувшись, побежала обратно.

Перекрестившись в последний раз и шепча молитву, Кузьма кряхтя поднялся с колен и на плохо слушающихся, затекших от долгого стояния на коленях ногах засеменил к терему.

Вошедшего встретила повитуха с младенцем на руках.

– Кто? – едва переступив порог, спросил боярин.

Повитуха молча сунула сверток ему в руки и скрылась за дверью в комнатах супруги. Кузьма посмотрел на красное личико в обрамлении пеленок из беленого полотна, вздохнул и качнул дите на руках. Оглядевшись, он положил сверток на лавку и принялся неумело и торопливо распеленывать ребенка. Недовольный подобным обращением младенец сморщился, закряхтел и вдруг заплакал. Растерявшийся Кузьма на секунду оторопел, но, оглянувшись на дверь, за которой скрылась повитуха, вновь склонился над ребенком, путаясь в пеленках. Распеленав дите, он уставился на плачущего младенца, недовольно дергавшего ручками и ножками. По щекам боярина, теряясь во всклокоченной бороде, текли слезы. Аккуратно подняв голенького младенца и держа его перед собой, неверяще глядя на него сияющими глазами, Кузьма прошептал: