Он не ответил, потрясенный ее предательской забывчивостью. Должно быть, она заметила, что это "наконец-то" задело его за живое, а потому добавила:

– Ты меня тогда очаровал, Энсон, ты мог сделать со мной все, что угодно. Но мы никогда не были бы счастливы. Я слишком глупа для тебя. Я не люблю все усложнять, как ты.
– Паула снова помолчала.
– Ты никогда не обзаведешься семьей, - сказала она.

Эти слова поразили его, как удар в спину, - из всех обвинений этого он решительно не заслуживал.

– Я мог бы обзавестись семьей, будь женщины иными, - сказал он.
– Если бы я не видел их насквозь, если бы женщины не терзали нас за других женщин, если бы у них была хоть капля гордости. Если бы только я мог уснуть на время и проснуться в кругу настоящей семьи - да ведь я для этого и создан, Паула, женщины всегда это чувствовали, потому-то я им и нравился. Просто я уже не могу выносить все, что этому предшествует.

Хэгерти вернулся около одиннадцати; когда они выпили виски, Паула поднялась и сказала, что ей пора спать. Она подошла к мужу.

– Где ты был, дорогой?
– спросила она.

– Мы выпили по стаканчику с Эдом Сондерсом.

– Я беспокоилась. Думала, может, ты сбежал от меня.

Она прильнула головой к его груди.

– Он такой милый, правда, Энсон?
– спросила она.

– Необычайно, - отозвался Энсон со смехом. Она подняла голову и взглянула на мужа.

– Ну, я готова, - сказала она. Потом обернулась к Энсону.
– Хочешь увидеть наш семейный гимнастический трюк?

– Да, - сказал он, притворяясь заинтересованным.

– Ладно. Алле-гоп!

Хэгерти легко подхватил ее на руки.

– Это называется наш семейный акробатический трюк, - сказала Паула.
– Он относит меня наверх. Ну разве не мило с его стороны?

– Да, - сказал Энсон.

Хэгерти слегка наклонил голову и коснулся щекою лица Паулы.

– И я его люблю, - сказала она.
– Ведь я тебе уже говорила об этом, правда, Энсон?

– Да, - сказал он.

– Он самый славный на свете, - ведь правда, мой дорогой? Ну, спокойной ночи. Алле-гоп! Видишь, какой он сильный?

– Да, - сказал Энсон.

– Я там положила тебе пижаму Пита. А теперь сладких сновидений - увидимся за завтраком.

– Да, - сказал Энсон.

VIII

Старшие компаньоны фирмы настаивали, чтобы Энсон уехал на лето за границу. Вот уже целых семь лет он, в сущности, не отдыхал, говорили они. Он засиделся на месте, надо переменить обстановку. Но Энсон упорно отнекивался.

– Если я уеду, - заявил он, - то не возвращусь никогда.

– Но это же глупо, старина. Вернешься через три месяца, и всю твою хандру как рукой снимет. Будешь здоров, как прежде.

– Нет.
– Он упрямо качал головой.
– Если я прерву работу, то уже больше к ней не вернусь. Прервать работу означает сдаться, а это конец всему.

– Давай все же рискнем. Если хочешь, уезжай на полгода, - мы не боимся, что ты нас покинешь. Без работы жизнь будет тебе не мила.

Они взяли на себя все хлопоты, связанные с поездкой. Ведь они любили Энсона, - его любили все, - и свершившаяся с ним перемена нависла над фирмой, как туча.

Рвение, которое неизменно сопутствовало всякому делу, участливое отношение к равным и подчиненным, неизменная заразительная бодрость - за последние четыре месяца нервное перенапряжение заглушило эти черты, и они сменились унылой суетливостью сорокалетнего человека. При заключении всякой сделки он стал теперь лишь обузой и бременем.

– Если я уеду, то не вернусь никогда, - сказал он. За три дня до его отплытия Паула Леджендр-Хэгерти умерла во время родов. Я тогда часто его видел, потому что мы собирались вместе плыть через океан, но впервые за долгие годы нашей дружбы он ни словом не обмолвился со мною о своих чувствах, и сам я не замечал в нем ни малейших признаков душевного волнения. Больше всего его заботило, что ему уже тридцать лет, - во всяком разговоре он искал случая напомнить об этом, а потом умолкал, словно полагая, что слова эти вызывают у собеседника череду мыслей, которые красноречиво говорят сами за себя. Подобно его компаньонам, я был поражен происшедшей в нем переменой и обрадовался, когда пароход "Париж" пустился в путь по водной стихии, разделяющей континенты, и его заботы остались позади.

– Не выпить ли нам?
– предложил он.

Мы пошли в бар с чувством приподнятости, обычным в день отъезда, и заказали четыре "мартини". После первого коктейля он вдруг преобразился неожиданно простер руку и хлопнул меня по колену с веселым оживлением, какого я не замечал за ним уже много месяцев.

– Ты обратил внимание на ту девушку в красном берете?
– спросил он.
– У нее румяные щечки, и провожали ее двое полицейских сыщиков.

– Она и впрямь хорошенькая, - согласился я.