Распутин обошёл дореволюционную тарантайку, бросил хмурый взгляд на окна британской резиденции, осторожно вдохнул морозный воздух и поднял глаза к звёздам, словно ища поддержку у неба. Муки принятия решения. Тому, кто их пережил, не требуется пояснений. Кто не ведал – тому не объяснить. Весь опыт прожитой жизни, вера в себя и собственные силы должны помочь действовать безапелляционно. Тогда откуда столько сомнений? Почему нет уверенности в своём послезнании и компетентности? Колебания, страх ошибиться, сделать неверный шаг, страх неизвестности, в конце концов. А если допустить, что правильного ответа не существует? Есть просто версия, где события пойдут по выбранному тобой сценарию, а рядом, в параллельном мире, будут существовать другие варианты, где ты поступил совсем не так… Предположение слабо успокоило и не отменило необходимости мучиться с дилеммой здесь и сейчас. Может быть, выбор какого-то одного варианта из множества и есть божий дар творить мир по божьему подобию, изменяя действительность своими поступками? Тогда муки принятия решения – расплата за этот дар и намёк, какую тяжесть испытывал ОН в момент мироздания… Ты хотел стать немного Богом, Гриша? Пожалуйста! Выбирай! Перед тобой множество альтернатив, каждая из них создаст отдельный мир, непохожий на другие. Осталось угадать, где ты оказался прав и выиграл..

Распутин с силой опустил кулак на капот автомобиля. Всё! Решение принято! Изменения в сценарии утверждены. Пора заняться декорациями и персональными пригласительными билетами для особо важных персон.

Генерал Глобачёв, постаревший за это утро на четверть века, аккуратно, плотно прикрыл за собой дверь и вышел на свежий воздух. Облегченно вздохнул, хотя какое уж тут облегчение!

Служба царская во все времена славилась безукоризненным следованием неписаному правилу – наказание невиновных и награждение непричастных. Тех и других чаще всего определяли, как в древней Греции: гонец, доставивший добрую весть, осыпался царскими милостями, принесшему дурную легко могли снести голову или “загнать за Можай” без прошения и мундира. Сегодняшний день обещал быть урожайным на второй вариант церемоний. Генерал не помнил случая, чтобы за одну ночь на тот свет насильственно отправились сразу два великих князя и самый богатый человек в империи. Гибель двух высокопоставленных британских подданных грозила грандиозным дипломатическим скандалом… А на высочайший доклад идти ему, как главному по охране порядка в столице. Хорошо, что “друг семьи” выжил, хотя… “Уж лучше бы его!” – злобно заворошилась в голове мысль и сразу затихла. Истерика императрицы – испытание посильнее немилости императора.

Глобачев вытащил из кармана порядком затертый портсигар, благодарственно кивнул жандармскому офицеру, кинувшемуся с огоньком. Прикурил, глубоко затянувшись, и осмотрел спичечную коробку.

– Спичечная фабрика “Револьвер”, Trade best quality… Спасибо, голубчик. Очень актуально, – произнес он то ли по поводу вовремя поданной спички, то ли увиденной надписи.

Тихий скромный сквер, сонный и безлюдный пару часов назад, превратился в филиал Невского проспекта. Форменные шинели и верхние головные уборы множества служб, среди которых доминировало полицейское управление, затопили многолюдным потоком проезжую и пешеходную часть, о чём-то споря, куда-то спеша или вытягивая головы в ожидании распоряжений. Среди этой разношёрстной публики, вороном в стае сорок, монументально выделялся черный флотский мундир адмирала Непенина, тоже вышедшего подышать свежим воздухом после осмотра помещений британской разведывательной миссии. Ничего удивительного. Формально великий князь Кирилл Владимирович был его подчинённым. Заметив Глобачева, адмирал кивнул, демонстрируя готовность к беседе. Вокруг начальства сразу же почтительно сформировалась пятиметровая “зона отчуждения”.

– Ну, что скажете, Адриан Иванович? – не глядя на моряка, задал вопрос начальник Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Петрограде.

– А что тут скажешь? – пожал плечами командующий императорским Балтийским флотом. – Нечто подобное должно было произойти. Беря во внимание смущение в умах молодёжи и ожесточение, поселившееся в нашем обществе, остаётся молиться, чтобы сия трагедия не стала прологом чего-то более страшного…

– Вы намекаете на…

– Господи! Да ни на что я не намекаю, – поморщился адмирал, – но согласитесь, не каждый день особняки Петрограда превращаются в салуны дикого Запада, где столь высокопоставленные особы палят из револьверов, как заправские ковбои…

– Кстати, весьма активно и результативно, – согласился Глобачёв.

– Логвинский, ко мне! – пророкотал командный голос генерала Батюшина, третьего участника спонтанно сформированной комиссии, поднятой утром с постели и срочно вызванной на место происшествия. Невысокий, крепко сбитый, излучающий какую-то магнетическую энергию, он только что появился на крыльце и моментально привлёк к себе всеобщее внимание, заставив стихнуть разговоры и приостановиться снующих мимо. Ничего такого выдающегося в его облике не наблюдалось. Неправильной формы грушевидная голова на короткой шее, утопающей в воротнике офицерской шинели, серые, широко посаженные глаза на малоподвижном лице, академическая “профессорская” бородка не производили впечатление природного господства. Но повелительные нотки в голосе, манера держаться и генеральские погоны на плечах создавали необходимый антураж властности, вызывали желание стать по стойке смирно и крикнуть во всю глотку приветственное “Здрав! Жам! Ваш! Сияссво!”

– Прапорщик, что тут делают эти штафирки? – начальственный взгляд уперся в нескольких субъектов, копошащихся возле пролетки.

– Газетчики, Ваше Высокопревосходительство! Представляют…

– Арестовать! С усердием допросить, что им известно и каким образом попала в руки информация.

– Однако ж, крут ты, Николай Степанович, – покачал головой Глобачёв. – Нас эти писаки в грош не ставят, заявляются когда и куда хотят, а как напишут да приукрасят – хоть всех святых выноси..

– Потакаете много, вот и не ставят. А у нас один косой взгляд – и ты уже немецкий шпион. Не забалуешь.

Щедро рассыпав перед подчиненными ценные указания, генерал перевел дух, потушил в глазах начальственный костёр, поднял воротник шинели, словно боясь застудиться на утреннем морозе, и стал больше похож на преподавателя гимназии, чем на грозного военачальника.

Выходец из мещанского сословия, не имеющий за душой ничего, кроме жалованья, Николай Степанович Батюшин поднимался по карьерной лестнице исключительно благодаря своим способностям, упорству и инициативе. Успев повоевать в русско-японскую, с 1906 года с головой ушел в спецслужбы, возглавив разведку самого неспокойного на западе империи Варшавского военного округа. В Первую Мировую на Северо-западном и Северном фронте “пел дуэтом” с генералом Бонч-Бруевичем, родным братом известного большевика, а с июня 1916-го возглавил специальную комиссию по борьбе со шпионажем в тылу. Вот там и проявилась в полной мере классовая ненависть генерала к капиталистам-мироедам. Читая его постановления об аресте банкиров и промышленников, невозможно избавиться от ощущения, что в канцелярии контрразведки незримо витал дух товарища Дзержинского. “Бессовестная эксплуатация”, “хищническая алчность”, “нетрудовые доходы” – это цитаты не из приговора ЧК, а из постановления Батюшина о заключении под стражу видного сахарозаводчика графа Бобринского.

Генерал честно и открыто считал Распутина исчадием ада, отвратительным фурункулом, выросшим на нежной коже самодержавной власти, первопричиной бед и неудач, свалившихся на империю в Первой мировой войне. Не веря в связи простого мужика с немецкой разведкой и уж тем более в способность выдать какие-то секреты, Николай Степанович, тем не менее, рьяно занимался разработкой “святого старца” с твердым намерением его повесить или упечь туда, где Макар телят не пас.

Охоту на царского любимца инициировал начальник штаба Верховного главнокомандующего М.В.Алексеев, добившийся разрешения у Николая II на создание специальной оперативно-следственной комиссии в рамках Северного фронта. Но Алексеев никогда не был самостоятельной фигурой. За его спиной маячила тень великого князя Николая Николаевича, по возможности контролирующего действия своих бывших подчинённых, а ныне единомышленников и соратников по борьбе с «тёмными силами». В личности его высочества находили опору силы, противостоящие Николаю II. О чём-то таком генерал Батюшин догадывался. Но собственная позиция убежденного монархиста, для которого присяга императору была не просто набором слов, заставляла загонять размышления о дворцовых интригах и заговорах на задворки сознания. Для личной устойчивости и обоснованности своей деятельности генералу требовалось осознавать незыблемость трона и единомыслие людей, его окружающих.