– А-а-а-а-а-а, – кричал Распутин, давя на спусковой крючок "Мадсена".

– Р-р-р-р-р, – отвечал ему пулемёт, пожирая магазин за магазином.

Затарахтели вразнобой винтовки группы прикрытия. Но их было мало, чтобы остановить стремительный бег кавалерии, а уланы – слишком опытны, дабы запаниковать из-за беспорядочной неточной ружейной стрельбы трофейных команд. Потеряв пятую часть личного состава в начальной неразберихе, в основном от кинжальных пулемётных очередей, кавалеристы поняли, откуда ведётся огонь, распределили цели и рванули на подавление. К злобно огрызающемуся пулемёту, прикрытому каменными стенами, подбираться не спешили, зато успешно ощипали и проредили позиции стрелков, частично оттеснив к реке, частично порубив и взяв в плен. Четверо казаков, находившихся ближе всех к мызе, успели заскочить в здание и захлопнуть дубовые входные двери перед самым носом атакующих.

– Почему не стреляем? – обеспокоенно спросил Булгаков.

– Мёртвая зона, мать её, – прошипел Распутин и протянул коллеге кулаки с зажатыми в обеих руках гранатами. – Рви, доктор!

Ухватившись за кольца, военврач освободил стальные “ананасики” от предохранителей. Григорий просчитал до трёх и катнул карманную артиллерию в окно. Звонко грохнув, гранаты разлетелись множеством визжащих осколков. Крики и проклятия раненых послышались во всей своей отчётливой грубости. Атакующие откатились, рассредоточившись по укрытиям. По крыше защелкали пули, превращая аккуратную кровлю в дуршлаг.

– Ну что, коллега, – Распутин повернул к Булгакову закопченное лицо, – мы их качественно пощипали. От двух эскадронов осталась четвертая часть. Но наше прикрытие рассеяли, мызу окружили, и если вслед за авангардом последуют остальные силы уланского полка, нас вместе с ранеными ждёт почетная, героическая, безвременная кончина. Какие будут предложения?

– Думаю, что предложения уже есть у наших визави, – ответил Булгаков, кивнув в сторону противника.

Пустив вперед только что захваченных пленных, ко входу осторожно приближалась германская штурмовая группа.

– Вот и полезла из всех щелей сущность европейских цивилизаторов, – зло скривился Распутин.

– Что делать будем, ваше благородие? – встревоженно спросил урядник, – по своим негоже палить…

– Палить не будем, но за это скотство накажем жестоко, – скрипнул зубами Григорий. Коллега, быстро замотайте мне голову бинтами.

– Зачем?

– Чтобы обосновать мой жуткий немецкий акцент.

Через минуту медленно подступающих уланов оглушил пронзительный крик на их родном языке:

– Нихт шиссен! Камраден! Нихт шиссен!

На крыльце появился гвардейский гауптман с белой тряпкой в руке и так плотно забинтованной головой, что остались только глаза. При виде необычного парламентёра наступающие остановились, а тот заковылял к ним, спотыкаясь и лопоча, как заведенный:

– Не стреляйте, там очень много пленных. Всех поставили к окнам. Вы будете стрелять по своим. Подождите…

Лейтенант, руководящий атакой, недовольно ругнулся, но скомандовал отход, намереваясь использовать удачно подвернувшийся источник полезных сведений. Прикрываясь пленными и волоча за собой спятившего от переживаний гауптмана, штурмовая группа вернулась под прикрытие овина – самого крепкого и просторного здания из всех строений.

– Господин гауптман! Разрешите представиться… – козырнул лейтенант, распорядившись загнать пленных в самый дальний угол.

– А это всё, что у вас есть? – перебил гауптман, критично оглядывая пару десятков стоящих и сидящих у окон кавалеристов.

– Спешенные в результате потери коней, – вздохнул лейтенант, – остальные ушли выполнять основную задачу – восстанавливать связь со штабами передовых частей и артиллеристами.

– Атаковать под прикрытием пленных – это ваша идея?

– Моё воплощение…

– А как же неписанные правила офицерского благородства и прусского рыцарства?

– Только не с этими варварами, – поморщился лейтенант, – благородство и рыцарство приемлемо в отношении цивилизованных народов, а в России таковые отсутствуют… Так что там творится внутри, герр гауптман? Сколько активных штыков? Где стоят пулеметы? Сколько пленных и кто они?

– Да-да, конечно, сейчас всё расскажу, – закивал гауптман, воровато озираясь, – только прошу вас, помогите мне поправить повязку, очень мешает.

Вскинувший руки лейтенант не ожидал, что пол и потолок овина поменяются местами, и для него наступит ночь. Пленные, беспомощно сгрудившиеся в загоне для скота, увидели, как сапоги немецкого улана взлетают выше головы, с гауптмана спадает полушубок, и в руках появляются два маузера. ”Щёлк-щёлк” – словно удары хлыста, звучат первые выстрелы, и солдат, стоящих за лейтенантом, отбрасывает на несколько шагов назад. В разные стороны разлетаются кровавые ошмётки. Все присутствующие поворачиваются на звук и видят гауптмана стоящим на одном колене, с оружием, извергающим в полутёмном овине нестерпимо яркий огонь. “Щёлк-щёлк-щёлк” – плюются свинцом пистолеты, и солдаты кайзера, не успев среагировать на неожиданную опасность, валятся на грязный пол, покрытый навозом, присыпанный прошлогодней соломой.