Сбежать бы, но там за дверью Саадат, которая обещала избить. А может мне просто не хочется спасовать перед шейхом?

Виновник торжества восседает в центре. Один на диване, перед ним кальян и поднос с чаем. Смотрит на меня пристально, его улыбка гаснет и глаза начинают блестеть. Восхищенно… Он смотрит на меня с восхищением. Боевой настрой тут же теряется, я чувствую, как обжигает щеки румянец. Благо, на мне вуаль и никто не видит лица. Только глаза. Глаза, которые я должна была опустить.

Остальные гости угощаются алкоголем, заедают фруктами и какими-то закусками, а танцовщицы продолжают вилять перед ними бёдрами и голыми животами. Красиво.

Я почему-то представляю себя в этой одежде и сердце заходится от волнения. Я всегда любила Восток. С его загадками, танцами, красивыми, романтичными сказками. И мне вдруг начинает казаться, что я тоже угодила в сказку. Но это длится совсем недолго. Шейх поднимает руку, манит меня властным, уверенным движением и я тут же вспоминаю, при каких обстоятельствах я тут оказалась. Не особо романтично, так-то.

Задрав подбородок, иду к нему и, остановившись перед его столиком, смотрю эль Хамаду в глаза.

– Ты хотел меня видеть?

Сбоку слышатся шепотки – это его друзья меня обсуждают.

– Тебе не известно, как нужно приветствовать своего господина, Райхана?
– разглядывает меня, развалившись на диване и закинув руки на спинку.

– Я не Райхана. Меня зовут Ирина. И ты не мой господин, - отвечаю, глядя прямо. Не склонюсь. Только не здесь, не при этих людях.

– Аллах, какая женщина!
– смеется мужчина с соседнего дивана. Рядом с ним сидит танцовщица и кажется… Нет, не кажется. На ней нет верха. Совсем ничего. Только юбка. Но юбка, как известно, грудь не прикрывает. – Брат, что это за прекрасное создание? – поворачивается к шейху. – Познакомишь?

А вот эль Хамад его радости не разделяет. Смотрит на меня пристально, склонив голову чуть вперёд. Освещение здесь слабое, почти интимное, оттого и кажется, будто его глаза становятся ещё чернее. Чернее ночи. И блестят, будто у пантеры. Кстати, а где его премилая домашняя кошечка?

– Это моя… - эль Хамад будто специально растягивает фразу, а когда я вытягиваю шею, чтобы наверняка его расслышать, усмехается и… Не договаривает.

– Я Ирина! Переводчица из России! Халим эль Хамад меня похитил! – объявляю громко, чтобы перекричать музыку. И желаемого добиваюсь. Теперь на меня смотрят даже те, кто не обратил внимания изначально.

– Наложница. Моя наложница, - всё-таки договаривает шейх. – И, да, я её похитил.

Лежа на лестничной площадке, я истекала кровью и думала о том, как несправедливо и обидно будет погибнуть вот так. Сквозь дымку во взгляде увидела склонившуюся надо мной тень, а в следующую секунду чья-то огромная ручища схватила меня за шиворот и дёрнула вверх.

— Эй, живая? — послышался грубый, хриплый голос.

Было трудно сформулировать чёткий ответ, и я даже не стала пытаться. Лишь невнятно замычала и обмякла в его руках.

— Я об этом пожалею, — проворчал мужик, и последнее, что я увидела перед тем, как отрубиться, – огромную, страшную кобру на его предплечье.

***

Он вернётся через десять лет, чтобы отомстить ей за предательство… Чтобы показать ей, как это больно, когда с тебя заживо сдирают кожу и бросают в огонь корчиться в муках.

Он вернётся, чтобы уничтожить её, стереть в своей груди последние следы той ядовитой любви.

Но, увидев её, счастливую, замужнюю, с сияющей улыбкой, поймёт, что любовь мутировала в одержимость и теперь её не вырвать из сердца.

ГЛАВА 1

2010 год

— Эээ, девка! Вставай! Ну! Подъём! Чего разлеглась тут? Тут, между прочим, нормальные люди отдыхать собираются, а она свои тряпки развесила, млять, — какая-то баба тормошила меня за плечо и часто дышала в лицо как минимум трёхдневным перегаром. К нему добавился запах немытого тела и грязной одежды. Опять бомжи пожаловали.

Я открыла один глаз, поморщилась, увидев перед собой какую-то тётку неопределённого возраста. Неопределённого – это из-за фингала под левым глазом и пропитой, опухшей хари. Ей могло быть как шестьдесят, так и тридцать пять. Хрен поймёшь.

Хотела сказать алкашке, что ей тоже не мешало бы развесить свои тряпки, предварительно их простирнув, как делаю это я у городской колонки. Но, видать, у тетки были другие планы. У неё и двух её дружков, что стояли чуть поодаль и пялились на меня, аки голодные львы. Ну как львы… Скорее, облезлые помоечные кошаки. Но даже так назвать их не поворачивается язык. Кошаки поприятнее будут. Даже плешивые и блохастые.