Но было в ней и нечто большее, чем просто красота. Она излучала что-то такое, что поражало мужчин с первого взгляда. Грину она порой казалась какой-то могучей стихией, пожалуй, даже воплощением самой природы.

Иногда Грин чувствовал гордость от того, что именно его она выбрала себе в супруги, выбрала тогда, когда он был рабом-новичком, едва способным произнести несколько слов на довольно сложном агглютинативном местном языке. Но временами он чувствовал, что она хоть и лакомый, но слишком большой для него кусочек, и такое повторялось в последнее время все чаще. Кроме того, он чувствовал угрызения совести, когда смотрел на детей, потому что полюбил их и боялся того момента, когда придется их покинуть. Что касается бегства от Эмры, то он не был уверен, какие при этом будет испытывать чувства. Конечно, она будила в нем чувства, но ведь и удар в зубы, и доза вина в крови тоже будят чувства.

Он вышел из коляски, велел мальчишке-рикше подождать, сказал: «Привет, дорогая», — и поцеловал ее. Он радовался, что она рабыня и не носит кольца в носу. Когда он целовал герцогиню, оно всегда раздражало его. Она отказывалась вынимать кольцо из носа, потому что это поставило бы ее на один с ним уровень, а он не должен забывать о своем рабском положении. В том, что она взяла в любовники раба, а не свободного человека, не было ничего аморального. А если она будет совершать аморальные поступки, то какова же ей тогда будет цена!

Ответный поцелуй Эмры был, пожалуй, слишком страстен — она пыталась сгладить резкость.

— Ты меня не обманешь, — произнесла она. — Ты собирался проехать мимо. Хоть бы детей поцеловал! В чем дело? Я надоела тебе? Ты говорил, что принимаешь ласки герцогини только из-за карьеры и потому, что боишься, как бы она не нашла способа расправиться с тобой, если ты ей откажешь. Ладно, я тебе поверила… почти поверила. Но как можно тебе верить, если ты пытаешься проскользнуть мимо, даже не заглянув домой? В чем дело? Мужчина ты или нет? Ты что, боишься взглянуть в лицо женщине? Не тряси головой! Лжец! Не забудь поцеловать Гризкветра. Ты же знаешь — он очень впечатлительный мальчик и обожает тебя, и чепуха это, будто в твоей стране взрослые люди не целуют ребятишек такого возраста. Ты не в своей стране! Что за странные бессердечные люди, должно быть, живут там! Даже если это так — ты можешь позабыть тамошние обычаи и немного приласкать мальчишку. Пойдем домой, и я достану из подвала того удивительного челоусмейского вина, что доставили недавно в мой погреб….

— С каким это кораблем оно прибыло в погреб? — со смехом воскликнул Грин. — Ради всех боев, Эмра, я знаю, что прошло два дня с тех пор, как я видел тебя. Но не пытайся двухдневный разговор втиснуть в десять минут. Особенно при твоей манере разговаривать. И перестань распекать меня при детях. Ты же знаешь — это для них вредно. Они могут перенять твое презрение к главе семьи.

— Я тебя презираю?! Да я целую землю, по которой ты идешь! Я постоянно говорю им, какой ты прекрасный человек, хотя трудно убедить их в этом, когда ты вот так являешь свою сущность и они видят правду… Да еще…

Был только один способ утихомирить ее: переговорить, перекричать, перехватить инициативу. Трудная задача, особенно когда чувствуешь себя таким усталым, а она постоянно бьется за первенство. Проблема еще и в том, что она не чувствовала никаком уважения к мужчине, которому могла заткнуть глотку, пологому было просто необходимо обуздать ее.

Он достиг этого, крепко сдавив ее в объятиях, от чего сжатый между ними ребенок даже заплакал. И пока Эмра успокаивала ребенка, он начал рассказывать ей, что случилось во дворце.

Она молча слушала, изредка вставляя острые словечки, а время от времени просила уточнить подробности. Он рассказал ей о таких вещах, о которых постеснялся бы говорить при детях два года назад. Но необычайно откровенное и свободное общество рабов избавило его от природной сдержанности.

Они прошли через контору, где работали шесть ее служащих и секретарей, через жилые комнаты и дальше, на кухню. Она позвонила в колокольчик и приказала Инзакс, прелестной маленькой блондиночке, сходить в погреб и принести кварту челоусмейского. Один из клерков просунул в кухонную дверь голову и сказал, что господин Шезхъяренти, хозяин андунанагрском судна, желает видеть Эмру, чтобы уточнить, куда выгрузить редких птиц, что она заказывала семь месяцев назад. Он-де ни с кем, кроме нее, не хочет разговаривать.

— Пусть немного остудит свои пятки, — ответила она.

Клерк проглотил это и убрал голову. Грин взял Пэкси, свою дочь, и играл с нею, пока Эмра накрывала на стол и разливала вино.

— Так долго не может продолжаться, — говорила она. — Я люблю тебя, а к себе не чувствую того внимания, к какому привыкла. Тебе надо поскорее найти какой-нибудь предлог, чтобы порвать отношения с герцогиней. Я баба ревнивая, и мне требуется много любви. Ты нужен мне здесь.

Грину нечего было терять, соглашаясь с ней: все равно он собирался убраться подальше в ближайшее же время.

— Ты права, — ответил он. — Я скажу ей об этом, как только подвернется удобный случай. — Он пощупал шею в том месте, где ее коснется топор палача.

— Но причина должна быть весомой.

Эмра, казалась, вся расцвела от радости. Она подняла свой стакан и сказала:

— За здоровье герцогини. Пусть ее заберут демоны!

— Ты бы придерживала язык хоть при детях. Они по простоте душевной могут ляпнуть твои слова еще кому-нибудь, а если это дойдет до ушей герцогини — гореть тебе на костре при следующей охоте на ведьм!