Наконец взбаламученная менада сложила крылья тоски и ярости, нервно потерла о бока вспотевшие ладони, угрюмо свела брови на переносице. Она была величава, помпезна и могла произвести какое угодно смятение. На этот раз Тимофею выпала роль суфлера; бредя в рыхлой сутолоке бессознательности, тихонько он скулил. Переступив через него, Валерия Александровна удалилась тяжелым шагом не исполнившего свое задание каменного гостя. Ее обуревал гнев. Любовник ведет себя безобразно. Он думает только о своих темных делишках. Не это ли хотел донести до ее сведения подкатившийся к ее ногам активист? Но еще и некий Тимофей… Всего один акт драмы, а уже два суфлера — не многовато ли? Недолго и запутаться. В который раз мозг Валерии Александровны охватило пламя мысли, что жить надо иначе. Тут уместно заметить, что этот пожар был для нее своего рода делом праздничным, ассоциирующимся с фейерверками и взвизгами восторга, а по будням она держалась более или менее спокойных соображений, уделяя время и своеобразному подведению итогов: дети, буде они у нее появятся, непременно должны быть безупречны в моральном отношении, совершенны, как боги.

Тимофея усадили на стул. Виталий Павлович взял со стола сифон, нажал на рычажок и направил жесткую струю в лицо пленнику. Это занятие немного развлекло восходящего на политический небосклон гонителя мастеров и гениев, а затем развеселило и прочих, сердца оттаяли, пробежал легкий шорох освобождающихся от скованности тел, кто-то кашлянул, стали хохотать, глядя на физиономию, как бы размываемую тонкой и острой струей воды. Тимофей, не мастер и не гений, с трудом пробуждался; слабо пошевеливался он, приходя в себя после муки, принятой им в подвале.

— Открывай глаза, парень! — крикнул уже вполне сосредоточившийся на Тимофее хозяин особняка.

Тимофей с тяжким усилием поднял веки, огляделся и спросил:

— Где я?

— В раю! — выкрикнул кто-то из ребят. Хохотали снова.

— Тихо! — распорядился Дугин-старший. — Шутить буду я. Буду играть с этим пареньком, как кошка с мышью. Остальные — нишкни! Паренек, у меня к тебе вопросы. Первый: признаешься ли ты в убийстве судьи Добромыслова? Второй: где твой брат?

— Где мой брат? — переспросил Тимофей, теперь уже выпучив глаза.

— Ты услыхал только второй вопрос? Хорошо. Так где же он?

— На зоне. Меня напрасно мучили… Меня мучили в подвале, но у меня только один ответ, а все равно били… А за что? На зоне, говорю я…

— Итак, ты хочешь уверить нас в своей правде? Твоя правда в том, что тебе ничего не известно о побеге брата?

Из толпы приспешников выдвинулся мясник, тот самый, что в машине ударил Тимофея по голове резиновой дубинкой:

— А я ему верю, и у него одна правда, он действительно не знает. Он не выдержал бы побоев — потому что я от души бил — не выдержал бы, говорю, если бы у него была хоть какая-то возможность соврать. Он не мог сказать неправду.

— Ну, допустим… — Дугин поджал губы, поразмыслил. — Не совсем улавливаю логику, но допустим… — сказал он после паузы и пристально посмотрел на Тимофея, обращаясь уже непосредственно к нему: — Я тебе верю. У тебя одна правда. Так скажи, где он может быть, твой брат, как по-твоему? Где этот негодник прячется?

— Я не знаю… — Тимофей, насколько это было ему по силам, пожал плечами. — Не понимаю, чего вы от меня добиваетесь. В подвале тоже чего-то… Кто вы такие?

— Не понимаешь? Не знаешь? В чем дело, паренек? У тебя все-таки не одна правда, и ты что-то от нас скрываешь? Уж не вздумал ли ты водить меня за нос, пускать мне пыль в глаза? Не советую! Ты видишь эти гарнитуры и дивные ковры? Моя подружка очень рассердится, если ты забрызгаешь их своей паршивой кровью.

В этот момент в гостиную вернулась Валерия Александровна. Красный халат был наглухо застегнут и плотно облегал ее прекрасное, поражавшее пышными своими формами тело. Приблизившись к Тимофею, она окинула его придирчивым взглядом.

— Ни капли крови, — поспешил заверить ее Виталий Павлович.

Продолжала Валерия Александровна испытующе всматриваться.

— Ни капли? А это что? — Женщина, нагнувшись, ткнула пальцем в губы Тимофея.

— Губы… Язык… Открой рот, парень. Видишь, всего лишь язык и больше ничего… ничего такого…

— Вы превратили это помещение в пыточную. Это застенок. Вы палачи.

Виталий Павлович не сдавался:

— У него невероятно красный язык… И кровь, надо сказать, неуемная, течет и течет! Ребята говорят, они видели. Хорошо еще, что смогли остановить, и теперь все в порядке. Ребята, подтвердите.

— Будете допрашивать его в моем присутствии, — решила Валерия Александровна.

Она уселась в кресло напротив Тимофея и, сложив руки на животе, вперила в несчастного пронзительный взор.

— Уйди, ради Бога, не мешай работе! Ты распущенная, а у нас дело нешуточное. На кону…

— Приступай!

— Так что же, а? — возобновил допрос Виталий Павлович. — Не знаешь, где твой брат? Куда он мог пойти, где спрятаться?

— Я не знаю…

— Врет! — определила Валерия Александровна.

— Ты врешь в глаза этой удивительной женщине? Ей, которая проницательна как не знаю кто… Ты принуждаешь меня не в меру огорчиться. Я осунулся. Ладно, оставим пока это и обратимся к первому вопросу. Ты убил судью Добромыслова?