Слушатели, потупившись, принялись обдумывать услышанное.

О начальнике колонии майоре Сидорове некоторые отзывались как о рохле, утверждали, что из бравого некогда офицера он давно уж превратился в некий студень. Как бы то ни было, перед штатскими этот человек умел показать себя с лучшей стороны, тотчас внушить им мысль: вот образцовый вояка! Моложавый и подтянутый, убедительный, если принять во внимание его великолепную офицерскую выправку, встретил майор столичных правозащитников на редкость любезно. Едва они вошли в его кабинет, он стремительно выбежал из-за стола и с необычайным воодушевлением потряс руку Филиппову, а затем и журналисту, которого воспринял как старого доброго знакомого — виделись на освящении молельни. Облик его говорил, казалось: вот, я старый служака, дослужился, правда, всего лишь до майора, сижу тут в чистеньком кабинете, мебель прекрасная, выдержанная в строгом стиле, а в окне, обратите внимание, сосредоточен, как в фокусе, отличный обзор пребывающей в моем ведении колонии, бунтует нынче народец, что есть то есть, но мы ничего, не жалуемся, погодка, между прочим, чудесная, весна, весна, в общем, живем помаленьку… Пожав мясистую руку Ореста Митрофановича, майор вдруг в какой-то задумчивости немного отстранился и, словно что-то беспокойно припоминая, устремил на толстяка умный, вопросительный взгляд.

— А вас я где-то видел…

— Я местный, — пояснил тот.

— Вот оно что! А я-то… Все думаю да гадаю, дай, думаю, угадаю, какой это такой человек и откуда он мне известен, а оно вон что, оказывается…

— Да вы мне пропуск на территорию лагеря недавно подписывали.

— А вот это врете.

— Как вру?

— В тревожное, как нынче, время на территории лагеря штатским быть не положено.

— Я с майором Небывальщиковым…

— Отлично, отлично… — Майор Сидоров потирал руки, совершенно не обременяя себя мыслями о Причудове и не слушая его, озабоченный лишь тайным желанием избавиться поскорее от гостей, этих настырных субъектов, которым Бог весть кто и зачем дал право вторгаться в его владения. — Ну что, друзья мои, пообедаем?

— Нет, — возразил Филиппов строго, — прежде всего дело.

Он старался подчеркнуть, что с начальником взбунтовавшегося лагеря должно говорить настороженно и пасмурно, гримаской какой-нибудь убедить в этом, однако подходящая никак не складывалась; сворачивать же кукиши в кармане было бы чересчур. Филиппов нахмурился.

— Дело? — воскликнул майор Сидоров удивленно. — Какое же у вас дело?

— Мы приехали для того, чтобы разобраться в причинах восстания…

— Ну, интеллигенция, как я погляжу, филологи, можно сказать, а Пушкина не читали, — перебил майор.

— Вот опять! — выдвинулся Орест Митрофанович. — Пушкина не читали! Да как это может быть? Вы шутки шутите…

— Не назвал бы Пушкин тут у нас происходящее восстанием, назвал бы бунтом, и даже бессмысленным, хотя еще не сующимся пока за рамки в известном смысле допустимого, не беспощадным.

Филиппов гнул свое:

— Мы приехали со своим особым взглядом на происходящее в лагере, и вам лучше не препятствовать нам, а мы, мы попытаемся сделать все от нас зависящее, ибо хотим предотвратить худшее.

— Худшее? — вскрикнул майор.

— Вы и сами отлично понимаете, что рамки рамками и допустимое допустимым, а возможен настоящий катаклизм. Бунт — это очень серьезно.

Майор вернулся на свое место за столом и задумчиво произнес:

— Серьезно, да… Но, во-первых, я не Пушкин и позволяю себе наметившееся волнение никаким особо говорящим словом не называть и в первую очередь никак не бунтом. Вы как полагаете? — Офицер устремил взгляд ясных и насмешливых глаз на Ореста Митрофановича, развалившегося на стуле.

Того повергло в дивование внезапно обнаружившееся у служивого непростое внимание к его персоне, и он невольно подтянулся, принял позу примерного ученика.

— Я? Думаю… Впрочем, если это серьезно… Вы ведь, может быть, всего лишь подчеркиваете превосходство воинской дисциплины над разболтанностью штатских и армии в целом над гражданским населением страны… Но если серьезно… как вы и сами признаете… значит, это бунт…

— Прекрасно! — подхватил майор. — Мы покончили с путаницей и пришли к согласию, а оно выразилось в том, что происходящее следует назвать бунтом. И при этом дело не в названии, не в формулировках. По сути, сказав А, надо сказать и Б, и это не очень хорошо, хотя далеко не то худшее, о котором зашла было речь. Из двух зол всегда можно выбрать меньшее, но… не в свои сани не садись! К чему же мы пришли на сей раз?

Орест Митрофанович вспотел.

— Вы меня спрашиваете?

— Нет, вопрос риторический и к вам отношения не имеет. Пока цветочки, ягодки впереди. Суть проблемы, если таковая имеется, налицо, и видим… а никто и не скрывает!.. видим, что нехорошо, нехорошо обстоят дела во вверенной мне колонии. Вот какая штука, и чего не надо, так это усугублять. А кто, спрашивается, виноват? Они! Вы понимаете, конечно, о ком я. О ком же еще! Они кругом виноваты. Хотя мы не снимаем ответственности и с себя, признаем, что с нашей стороны были допущены некоторые ошибки, даже промахи и перегибы, не всегда, естественно, поддающиеся учету. Они теперь изворачиваются, изо всех сил стараясь предстать невинными овечками, агнцами, а мы держимся с достоинством и при этом вовсе себя не обеляем. Мы только не согласны с их воплем, что это мы-де обрекли их на страдание и неумеренно, ненасытно пьем их кровь. Обвинение ничем не подкрепленное, и мы его отметаем в силу пустой голословности и прочих никого ни в чем не убеждающих свойств. Так что, друзья мои, все-таки пообедаем, а? А то как-то нехорошо… Хочется верить, что до объявления голодовки у вас дело не дошло, но все же… Что-то не то… Не бунт ли?

Филиппову наскучила вся эта болтовня, и он, перескочив на резкий тон, выразил пожелание услышать от майора самое подробное описание разыгравшейся в колонии драмы. Как бы только теперь уяснив причину появления в его кабинете столичных гостей, укрепившихся местным влиятельным политиком Причудовым, начальник с превеликой охотой пустился рассказывать.

Тем временем дверь то и дело отворялась с тихим скрипом, и входили все новые и новые лица. Среди офицеров мелькнул и кругленький майор Небывальщиков, с его теперь уже неизменно печальным лицом. Невысокого роста, худощавый, с большой и круглой, как глобус, головой человек подошел к столу, за которым напротив начальника лагеря сидел Филиппов, и отрекомендовался прокурором города Смирновска. Внимание всех этих людей, кроме обособленного майора Небывальщикова, каким-то странным и тягостным образом сосредоточилось на директоре «Омеги», словно они не могли думать о нем хорошо, но не могли и одернуть себя и перестать рассыпаться перед ним в любезностях. Это была ловушка, а даже если только иллюзия ее, все равно, уже одно то, что они оказались в каком-то двусмысленном положении, лишало их душевного равновесия.