Таблетки вы пьете, чи шо? Выплюньте, сплюньте сейчас же! Вы слышите? Вы меня слухайте, слухайте, я ученый, до говна припеченный!
– Ной Янович захохотал, тихо сказал: "до послезавтра", выскочил из-под стола, побежал со двора вон, покрикивая, посвистывая, заливаясь:

– Марр! Марр! Марр, яфетический призрак, - явись!

Серову стало весело. "Убежал оттуда, убегу отсюда - просто колобок какой-то!

Бегство как средство от Калерии и Хосяка? Бегство как средство от прокуроров?

Бегство как способ жизни?" Выходило - забавно, но выходило что-то не то...

Во двор вышли, зевая, два санитара, за ними шла молодая женщина-врач Полина Всеволодовна.

А Серова взял за локоток и настырно поволок в глубину двора неугомонный Воротынцев.

– Что вам сказал Академ?

– Предлагает бежать, обещает принести одежду.

– Странно. То же самое настоятельно рекомендую вам сделать и я. Да, да! Бежать!

И немедленно. Иначе вас тут угробят, инсулином или чем-нибудь другим. Вы подозрительный, вы лишний.

– Я все-таки знаком с Калерией. Да и потом... Мне здесь вчера ночью впервые понравилось... Хотя я понимаю: добровольный приход в больницу ошибка... Но, может, бежать отсюда - такая же или еще большая ошибка? Вот пусть Каля приедет... Вот пусть ночь настанет... Тогда... Тогда, может, роль моя в этой жизни для меня самого прояснится...

– Не валяйте дурака! Нашли время интеллигентничать! Вы потенциальный юрод! А здесь вас предназначают совсем для другой роли. Вы, может, не в курсе, но Калерия с Хосяком давние любовники. Кроме того - они единомышленники. Она, извините, поигралась вами - и все, и баста! Потив Хосяка она ни за что и ни при каких обстоятельствах не пойдет. Что еще говорил Академ?

– Сказал: они боятся - я убегу. Потому и послали его предупредить: побег напрасен. Все, как на духу, рассказал. И тут же сам предложил бежать...

– Как на духу, говорите? Не нравится мне это. Ной Янович старичок милый, ученый, но, к сожалению, склонный к наушничеству и провокациям. Болезнь, что поделаешь.

Боюсь, подставляет он вас. Поможет вам бежать, вас поймают и как беглеца жестоко накажут... А из наказанных здесь веревки вьют... Да и наказывать умеют.

Впрочем... Есть вариант. Вы одежду-то у Академа возьмите... Он вам как бежать предлагал?

– Через баню... Во время помывки.

– Все правильно... Баня вечером. Ни одного поезда - даже если вы до вокзала доберетесь - вечером нет... Значит, подставка... Значит, надо думать, думать...

Я ведь страшно заинтересован в вашем побеге... Я ведь... А вот они! Мы сделаем так...

По направлению к Серову и Воротынцеву шла женщина-врач, следом за ней выступал санитар. Воротынцев, становясь на цыпочки, шептал что-то в ухо Серову, пригибая его к себе, размахивал левой свободной рукой...

– Дмитрий Евгеньевич? Калерия Львовна на конференции. Я пока ваш лечащий врач.

Насчет вас вот какое распоряжение.
– Врач опустила глаза.
– Инсулином вас решили подлечить. Закрепощенность все еще чувствуете? Ну, а как ваши мысли начет заговора?
– Серов опустил голову вниз, помрачнел.
– Ну, стало быть, сегодня и начнем. Проводите в палату.

Санитар тотчас взял Серова под руку, женщина-врач развернулась и пошла к раздаточному столику, за ней бежал маленький китаец Воротынцев и плаксиво, в пустоту вопрошал:

– А анализы? А кровь на сахар? Сорок шоков! Шутка ли? Я вас прошу сначала взять кровь у больного на сахар!..

*** Через два дня Серов, получив одежду от Академа, не дожидаясь вечерней бани, выскользнул во время мертвого часа через открытое окно инсулиновой палаты на крышу пристройки. Он сделал все так, как задумал Воротынцев: обрезал припрятанным ножичком ремни, пристегивавшие его к кровати, прихватил узелок с одеждой, воспользовавшись всегдашним почти часовым обеденным отсутствием инсулиновой медсестры, по крыше пристройки спустился в крохотный, образованный углами неплотно пригнанных друг к другу зданий и куском забора закуток. В темноватом этом закутке он переоделся и, с трудом отодрав слегка расшатанную и тоже указанную Воротынцевым доску от не имевшего соприкосновения с закрытым отделением и потому не охраняемого забора, - на автобусе поехал на вокзал. Он успел на поезд, уходивший на Москву в 13-40...

По дороге Серов время от времени вспоминал темный закуток, и ему чудилось: там, в закутке, в самом темном углу шевелится, вздувается, сонно вздрагивает, готовится проорать на всю больницу черный петух с седым оплечьем, с неестественным громадным, вощано-прозрачным клювом... "Юро, юро, юро...
– клекотал ему вслед петух.
– Юро, юро..." И вот теперь, выскочив из грязной, а когда-то салатной легковухи и сидя на земле, рядом с одной из подмосковных станций, Серов припоминал этот несшийся из закутка, еле сдерживаемый клекот сошедшего с ума петуха. Вспоминал петушиные утренние и вечерние крики, и ему казалось: это не он, Серов, вспоминает и вызывает в своем воображении петуха - петух, петух поселился у него в мозгу, над темечком, у виска...