— Погоди, дорогой! — еще раз прошептала она.

Есиркеген сквозь сомкнутые веки удивленно наблюдал за приготовлениями. Рабыня поставила таз посередине юрты — на то место, где разжигают огонь. Потом она принесла со двора медный чайник и ведро горячей воды. Зейнеп спокойно сбросила с себя роскошный халат и осталась совсем голой…

— Ничего, он спит! — сказала она рабыне и принялась мыться. Тело ее светилось в лунном свете, лившемся в юрту через открытый тундук. Рабыня лила на нее воду, и она мыла себя, придерживая рукой тяжелые груди. Длинные черные косы вились между ними, теряясь где-то в полутьме бедер. Запах душистого городского мыла распространялся от нее…

Есиркеген застонал. Она удовлетворенно повела полными белыми плечами и велела рабыне унести все на улицу. Затем заперла дверь на крючок, встала на то же место посредине юрты и начала долго и тщательно обтирать нагое тело большим ворсистым полотенцем.

Есиркеген сходил с ума на своей перине. Он было уже приподнялся, чтобы идти к ней, как вдруг послышался приближающийся топот коней. Залаяли, зарычали аульные собаки, громкие мужские голоса раздались в ночи. Слышно было, как неизвестные всадники подъехали к самой юрте, стали слезать с лошадей.

— Эй, ты дома, несносная баба?

Это был Конур-Кульджа. Зейнеп живо юркнула на свою кровать и откликнулась уже оттуда:

— Дома, конечно… — голос у нее был на удивление сонным. — Где же мне еще быть в такой час?.. А ты не мог выбрать другого времени для приезда!

Она прошлепала к двери, открыла ее. Конур-Кульджа ввалился, заняв сразу половину юрты.

— Люди гибнут… Весь Есиль окрашен кровью, а ты спишь здесь, не ведая забот.

Сон словно бы соскочил с Зейнеп.

— Что случилось?

Конур-Кульджа не удостоил ее ответом. Только когда снял он свой украшенный позументами мундир подполковника, заметил ага-султан скорчившегося на своей постели Есиркегена.

— Что это еще за косматый черт тут у тебя? — грозно прохрипел он жене.

— Мой племянник из аула Масан-бия…

— Что-то не убывает у тебя племянников в отсутствие мужа! — проворчал, успокаиваясь, Конур-Кульджа. — Уж не сын ли это сестры Жамантая, что учится в городе?

— Он самый, Есиркеген…

— Ага, в таком случае спи, джигит. Утром поговорим. — Он уселся на скрипнувшую кровать, вытянул ногу в хромовом сапоге:

— Жена, стащи-ка сапоги!

Зейнеп выкрутила фитиль у лампы, стянула с него сапоги, отнесла их поодаль и тут только заметила, что на муже лица нет.

— Что с тобой? — В голосе ее слышалось участие. — В чем дело? Почему ты не рассказываешь мне?

Конур-Кульджа зарычал, как пес на цепи:

— Тебе-то что за дело до всего этого! Не бойся, то, что всегда необходимо тебе, я привез в целости и сохранности. Хоть это, слава Богу!.. Лучше подай-ка мне кумысу, если есть у тебя…

Зейнеп налила в большую пиалу кумысу, подала ее сидящему в одной рубахе Конур-Кульдже:

— Сходи на улицу и узнай, как там устроились мои люди!

Она вышла и вскоре вернулась:

— Кроме охранников по краям аула, никого больше не видно…

— Хорошо, что не потревожили людей. Пусть кажется, что нас здесь нет… Ладно, иди сюда!

Он грубо дернул ее к себе и навалился, не обращая никакого внимания на лежащего в трех шагах Есиркегена. Она была довольна и даже не представляла, что муж приехал сюда, едва избежав смерти…

Проснувшись утром, люди услышали о взятии сарбазами Кенесары Акмолинской крепости. Немало людей тайно радовались этому. На первый взгляд казалось, что разрушительный ураган войны миновал этот оказавшийся в стороне аул, но тревога чувствовалась во всем.

За утренним чаем Конур-Кульджа строго посмотрел на молодую жену:

— Ладно, хватит плакать из-за этой крепости. Понадобятся белому царю крепости — еще настроит. Кара-Иван сейчас на пути в Омск. Пусть занимается этим с генералом Талызиным. А у меня и своих дел по горло…

— Да, нужно думать о своих делах…

Она вытерла обильно текущие по лицу слезы и снова засияла. Взгляд ага-султана задержался на Есиркегене:

— Ты по-русски хорошо умеешь?

— Умею…

— Мой писарь погиб в Акмолинске. Пока не найду нужного человека, оставайся здесь.

Зейнеп не удержалась:

— Ведь он отстанет от учебы. Пригласи лучше для этого старшего мальчика…

Под старшим мальчиком она подразумевала Жанадила.

— Погубила младшего мальчика, а теперь хочешь и старшего, — проворчал Конур-Кульджа. — Довольно, не влезай в разговор мужчин. Выберешь соседей по совету жены — обязательно угодишь в руки врагов. А Жанадил никуда не денется, найдется и ему работа…