Показывая комнату, где девушке предстояло ночевать, Макс обнаружил, что от ее одежды приятно пахнет свежим хлебом.

– Пекарня, - непонятно объяснил Тюлов.
– Ида побудет у тебя дня два-три. Я переправлю ее дальше.

Макс включил нижний свет и посмотрел на гостью.

– Кофе?
– спросил он ее.

Девушка кивнула головой. Макс пошел на кухню, включил газ и согрел кофейник. Он налил кофе в высокую чашку с золотыми листьями на ручке, затем он наполнил рюмку черно-красным кагором, взял бисквиты и отнес все это на подносе в комнату, где осталась Ида.

Тюлов уже ушел, и девушка была одна. Она как вошла, так и стояла посредине комнаты, не решаясь сесть. Она даже не подошла к большому зеркалу в углу комнаты. Это Макса особенно поразило.

Макс усадил ее и заставил все выпить и съесть. Когда она пила горячую жидкость, губы у нее становились пухлыми, лицо обиженным.

Макс курил и смотрел, как Ида пьет кофе. Ему было уютно. Он предложил ей еще выпить, но она отказалась.

На другой день, не предупредив мать, что у них будет жить девушка, о которой нельзя никому рассказывать, Макс уехал и вернулся только после полудня.

В столовой он застал Нигеля, который заглядывал в комнату Иды.

Дав ему пинка, Макс отправил его на место.

– Ты хоть и ариец, но здесь я твой хозяин, - сказал он Нигелю.

Тот долго и странно смотрел на него и ушел. Макс потер ушибленное колено и вошел к девушке.

Ида была бледной и встревоженной.

– Кто это был? Он здесь целый час торчал. Смотрит и молчит. Ужасный тип. Словно измеряет тебя.

"Именно это он и делает", - подумал Макс, но ответил нарочито бодро:

– Не волнуйтесь, это наш слуга. Он неполноценный.

При слове "неполноценный" девушка горько усмехнулась. Ей-то очень хорошо знакомо это слово.

– Как вам у нас?
– спросил Макс.

– О-о, - сказала она и подошла к окну.
– У вас такой сад!

Макс стал за спиной девушки и посмотрел в окно. На фоне чугунного узора он видел ее черную головку, покрытую копной вьющихся волос, от которых веяло теплом. За стеклом в сером тумане плавали большие, причудливо очерченные осенние листья.

– У моего отца тоже сад... был, - добавила она и назвала местность.

– Ничего, - неопределенно сказал Макс и смутился. Тоже утешение.

– Конечно, ничего, - повернулась к нему Ида.

– Нет, я о том, что все еще поправится.

– Вряд ли. Многое непоправимо.

– Да, конечно...

Макс вздохнул и отправился на кухню. Ему захотелось принести девушке что-нибудь повкусней. Он положил на тарелку большую отварную курицу и облепил ее крупными румяными картофелинами. Судок с супом, вино, сыр и мясо он отнес в комнату Иды, стараясь не встретиться с прислугой.

– Я буду есть здесь, чтобы вам не было так скучно, - сказал он девушке.

Она улыбнулась и кивнула. Когда она наливала себе рюмку, глаза ее сильно блестели.

– Вы не обидитесь, если я задам один вопрос?
– спросила она.

Он промолчал.

– Скажите, почему вы сейчас скрываете меня и... других. Ведь вы же были всегда с ними, с теми...

Макс долго молчал. Потом начал медленно говорить, словно прислушиваясь к своему голосу:

– Хороший вопрос. Я задаю себе его каждый день. И, знаете, у меня почти готов ответ. Да, я был с ними. Я и теперь по-прежнему работаю на них. Только поймите меня правильно. Легко возненавидеть и проклясть, труднее разобраться в причинах и объяснить. Я был с ними, когда услышал об их идее. Динамическое общество, движимое сильной рукой, казалось мне удивительно удачным способом бегства из болота нашей буржуазной демократии. Мне казалось, что нацисты вели нас к победам и оздоровлению самыми короткими путями. Но, когда мне стало ясно, каким образом они реализуют свои идеи, я ушел от них. То есть, нацистом я вообще никогда не был. Но кое-что у них мне нравилось... Раньше. Сейчас меня, как ученого, интересует только источник ошибки. Где начинается разрйв между реальным и идеальным? С какого момента мы начинаем предавать идею и спасать свою шкуру? Я вижу пропасть, в которую мы катимся, и меня не интересует, попадем мы туда или нет. Мне важно решение только одной проблемы - почему мы начали катиться. Отгадать эту загадку можно, только постигнув философскую сущность явления.

"Какого черта я так разоткровенничался?" - подумал Макс.

Ида сидела, поджав под себя ноги, и серьезными, печальными глазами смотрела ему в лицо. Макс добавил:

– Сказать об этом можно многое. Но фарс еще не сыгран до конца, и нужно подождать.

– Будет поздно.

– Возможно. Вполне возможно, - сказал Макс, - но в том-то и прелесть человеческой жизни, что нельзя полностью предвидеть будущее. Когда человек научится это делать, ему будет очень скучно. И возможно, он даже умрет от тоски. Предвидимое будущее не менее опасно, чем наше непредвидимое.

Он ушел от нее, унося с собой что-то недосказанное. Вечером к нему пришла мать, провела брезгливо пальцем по пыльным книгам и сказала ворчливым голосом:

– Мой друг, ты идешь печальным путем твоего отца. Макс, ты знаешь, я ни во что не вмешиваюсь. Но я должна заявить тебе, что твой Нигель становится опасным. Ты даже сам не представляешь, насколько он опасен. Он был бы другим, если б ты вел себя иначе. В наше время человек, который говорит, что думает, и делает, что говорит, является общественно нежелательным явлением. Такой человек отравляет и развращает окружающих. Это относится к тебе. Нигель уже раскусил тебя и взял твои шуточки на заметку.