Это дело (нажиток, скотина) очень серьезное, называется оно - наша сельская жизнь, где на зарплату не проживешь, а спасение - "второй фронт": личное подворье.

– Мы хотим честно работать, честно зарабатывать, не воровать или клянчить, - заявляли сторонники Хабарова.

– Хотят стать помещиками, - говорили другие.

Летом 1992 года состоялось третье совхозное собрание. Там грянул бой. Загорелось в открытую.

Если раньше разговоры шли тихомолком (о "помещиках", которые хотят все заграбастать, о том, что совхозы "в Москве запретили", не уйдешь в фермеры - и все пропадет, с пустыми руками останешься) - теперь пошел бой открытый. Ставка была серьезнее некуда - жизнь, которая не кончается. По-прежнему надо будет есть и пить, детей растить. И все это при нынешних сумасшедших ценах. Да и земле этой отдано столько лет и трудов - своя, родная. Другой нет. Тем более если на душу полагается по 14,4 гектара пашни, по 2 гектара "золотой" орошаемой земли, 1,4 гектара сенокоса, большой кусок пастбища. Да еще имущественный пай. Это не бумажный ваучер. Это весомое, очевидное, не одним поколением нажитое. Есть за что драться. В результате третьего собрания народ разделился почти пополам: 47 процентов - за фермерскую ассоциацию, остальные за прежнее единение с новым названием "акционерное общество".

Тут пошла стенка на стенку, кто кого одолеет.

В хабаровскую ассоциацию фермеров ушли большинство механизаторов, захватив с собою собственной волею тракторы, комбайны, другую технику. Она ведь всегда при дворах стоит. Попробуй отними. Повод простой и весомый: "Я на нее жизнь поклал. Работал и буду работать. Никому не отдам".

Но земли, посевы на них, склад горючего, мастерские, банковские счета все в руках бывшего совхоза. Спели хлеба.

– Мы пахали это поле, культивировали, сеяли, значит, оно наше, - говорили механизаторы-"выходцы".
– Мы и будем убирать.

– Нет, не будете, - отвечали им.
– По закону сеяли не вы, а совхоз. Совхоз и уберет. А уж потом выделим вам землю.

Понимали, что друг без друга не смогут провести уборку: у одних в руках техника, другие сторожат свои хлебные поля. Поэтому заключили договор о со-вместной работе, который продержался лишь день-другой. Страсти взяли верх. Уличили друг друга в самоуправстве, воровстве. Расторгли договор. Вызвали милицию, чтобы прогнать "вражеские" комбайны с "моего" поля. Пусть пшеница стоит, пусть осыпается, но "чужое не тронь".

С горем пополам убирали - и губили хлеба, нанимали варягов из задонских чужих хозяйств. Уборка не закончилась и в январе. Кукуруза стоит, ушло под снег сорго, не вспахали под зябь.

И прежде "Кузнецовский" достижениями не блистал, а нынешний "пожар" и вовсе доконал хозяйство. Возвращать надо срочные кредиты, платить проценты. Но из чего? Скотина осталась без кормов. Под нож ее.

Трудно всем: бывшему совхозу, тем, кто ушел оттуда и кто снова вернулся. После летних баталий и осенних итогов ассоциация Хабарова потеряла много людей. Если летом разделились почти пополам, то теперь у Хабарова не осталось и четверти. Возвратились в бывший совхоз пенсионеры, не получив желанного пая. Ушли и работники, поняв, что ассоциация и доходы ее - это еще журавль в небе, а жить надо сейчас.

Время, зимние холода остудили прежние страсти. Прежний совхоз и ассоциация делят землю, делят технику. Конечно, нелегко. Но верно сказал Хабаров:

– Те, кто занимается производством, всегда между собой договорятся, потому что ими правит экономика. А когда просто эмоции, - добавил он, - тогда худо.

Дележ еще не закончен. Пожар погас, но угли горячи. И пламя может снова проснуться. Потому что решается дело великое: з е м л я, с о б с т в е н н о с т ь, а значит, и ж и з н ь. Тех, кто работал, кто ныне работает и кому завтра жить на этой земле, в хуторе Кузнецы.

Вот, кажется, и вся невеселая история про "пожар" в хуторе Кузнецы. Остается последнее: зачем я туда ездил - чтобы просто вынести сор из хуторского дома? Нет. Чтобы найти виноватого? Да.

Времена нынче иные. Не разборов и оргвыводов я хочу. Но великий передел на нашей земле лишь начинается. И каждый опыт, пусть даже горький, для нас урок.

Последний разговор в Кузнецах (уже при отъезде, на заснеженной улице) был с пенсионером, бывшим механизатором Николаем Лаврентьевичем Рогожниковым. Он не старец, выживший из ума, а крепкий еще мужик, общительный, энергичный.

– Ваша-то где земля? Ваш пай?
– спросил я его.
– В бывшем совхозе или в ассоциации?

– Какая земля?..
– не сразу понял он.
– Бумажка эта, на какой написано? Отдавал я ее... этому... как его...
– стал он вспоминать.

– Кому?

– Ну этот... Петро вроде...

Подошел тут П. Н. Шлепин, призвали его на помощь:

– Кому я землю отдал?

– Может, Тибирькову?

– Нет.

– Хабарову?

– Нет.

– Сашке Хомякову?

– Ему, ему!
– обрадовался Николай Лаврентьевич.
– Сказали, совхоз распускают, все пропадет.

– В помещики полез? За белыми буханками?
– поддел товарища Шлепин.
– Как же: корову дадут. Дали?

– Ничего не дали. Бумажку Сашка возвернул, говорит: не нужна ему.

– А теперь в совхоз вернетесь?
– спросил я.

– Они вроде не берут.

– И не возьмем, - решительно подтвердил Шлепин.
– Нацелился в помещики туда и шуруй.

– Не берут. Приехал этот, как его... Попов. Говорит: дай. Я отдал. А потом приезжал начальник комплекса, тоже говорит: дай. Я говорю: где ты раньше был?