– И проглотит... Ядало здоровое...

– Ох и Тарасов...

На хуторах издавна паспортных фамилий не признавали, и всякая семья носила прозвище, данное кому-то из рода. Всяк знал Рабуновых, у которых бабка Матрена еще в молодости ходила просить к соседям рубанок да назвала его впопыхах рабуном. С того дня стала она Рабунихой, а весь род ее - Рабунами. У Курсанов, в давние тоже годы, покойный дед Мосей был курсантом тракторных курсов. У Фетисовых прославился Фетис - гуляка, балагур и песенник. У Казначеевых казначеем был дед при старых еще властях.

Лишь почтальон Фокич знал всех по настоящим фамилиям, но и тот на старости лет стал терять память и порою голову ломал, глядя на конверт, вспоминая и бормоча под нос: "Косихин Николай... Это какой же Косихин... Либо из Юданов?.. Юдаичев Николай..."

Один лишь Тарасов прозвища не имел, хотя известен был давно и широко. О семье его говорили просто - Тарасовы.

Если кто-то на хуторах гусей лишка заводил, его спрашивали: "Тарасовых решил обогнать?" Если сена много накашивал, говорили: "Как у Тарасовых".

О самом Тарасове сторонним людям рассказывали много и охотно. О том, как он зараз двадцать вареных яиц съедает, два фунта сала или целого гуся да четвертью молока запивает. А потом сутки напролет может из трактора не вылезать, пашет и пашет. Рассказывали, что косит он траву неотбитой тупой косой, а отбитой ему косить нельзя, потому что при его бычиной силе, замахнувшись, он может волчком крутануться и самого себя подкосить. А тупая коса его сдерживает и бережет. О том, что с трактором он как с живым человеком говорит и тот его понимает. Многое могли рассказать на хуторах о Тарасове.

А вот теперь стояли и ждали его посреди дороги сам председатель, и управ, и главный агроном. Но в ночной степи не видно было ничего и не слышно. Лишь позади, за спиной, светили желтые огни близких ферм хутора и дома его. И далекий собачий брех был единым звуком в ночном тихом мире.

Поняв, что Тарасова не дождаться, на всякий случай проехали по дороге, посвечивая фарами вправо и влево. Но найдешь ли иголку в непроглядной теми? Доехали до поворота, и вернулись, и ругали Тарасова, не жалея слов.

– Ну и нахалюга...

– Бессовестный. Ну, куда волокет? Сена - на три зимы хватит. Соломы навез, я сам ему разрешал, целый скирд. И еще мало...

– Ненасытный...

– Да это просто болезнь, - доказывал агроном.
– Надо тянуть и тянуть. А глядя на него - и другие.

– Нет, я его приструню, - нешуточно сердился председатель.
– Я ему покажу. Скажу участковому, чтобы составил акт. По всей строгости. Это же явно не себе, это явно возит и куда-то за бутылку...
– председатель проговорил и осекся. Он знал, что Тарасов водки не пьет. И выругался: - Твою мать... Куда же он прет ее?.. И с наших полей, и из "России".

– Есть такие люди, что готовы и купить, - подсказал шофер.
– В Дурновке, в Борисах.

– Ну, мы ему продадим, мы ему устроим...
– обещал председатель.

Машина между тем въехала в хутор и прямиком направилась к сараю, где техника стояла. Управляющий вылез, сходил посмотрел и, вернувшись, сказал:

– Нету тарасовского трактора. Точно, он.

Подъехали к тарасовскому подворью, прямо к воротам, и долго сигналили. Заволновались, тревожно загоготали гуси. Потом на крыльце свет загорелся вышла Раиса. Еще не видя, кто там сигналит в темноте, она крикнула:

– Чего? Кого надо? Хозяин еще не приходил! На работе!

– Ну, вот и понятно, - сказал председатель.
– Ладно, мы поехали, а ты, управ, иди и дожидайся своего передовика. Он в степи ночевать не будет. Вот ты его и встрень. А я завтра участкового подошлю. Нехай пресекает.

Машина ушла. Талдыкин проводил ее взглядом и тяжко вздохнул. Не хотелось ему в дом к Тарасову идти с дознанием и нелегким разговором. Но выбирать не приходилось.

Жена Тарасова, Раиса, еще стояла на крыльце. Талдыкин ворота открыл и вошел во двор, к свету.

– Это я, тетя Рая, здравствуй.

– Ты, Николай Иваныч? А я не догляжу... Машина пипикает да пипикает. Кого господь принес? Проходи...

Талдыкин поднялся на высокое крыльцо, в дом вошел. Под ноги ему с жалобным блеяньем сунулся черный козленок.

– Ку-да лезешь...
– осторожно отодвинул он ягнака и другого заметил, еще не обсохшего, возле печки.
– Пошли котиться?

– Пошли... Как из мешка труханули. Да по двое котятся. Трое уже двойню принесли. Спасибо, хоть ныне по одному.