И те пришли наконец. Моргун, как всегда молчаком, вошел в кабинет, разом споткнулся да так и остался стоять у порога, лишь слушал, покряхтывая да потея. Зато супруга его ступала, словно гоголушка, горделиво. Кожаное пальто да высокие сапоги с бляхами, норковая шапка, и губы накрашены. Не кто-нибудь, а сама Моргуниха.

Людный председательский кабинет ее не смутил.

– Здорово живете!
– громко молвила она и процокала каблуками к столу. Примите заявление. Выделяйте землю, имущественный пай на всю семью. Слава богу, тридцать с лишним годков отработала, а он - поболе, да сын, да дочь. Мы все посчитали, слава богу, грамотные. Выделяйте два трактора, ДТ и колесный, комбайн, прицепные, а еще коров возьмем. И не тяните, число там указано, согласно указу - в течение месяца. Иначе мы прямиком к прокурору. Ныне, знаете сами, не дадут в обиду.

Народ, какой был в кабинете, примолк.

– Все выделим, и раньше месяца. Чего тянуть, - успокоил Моргуниху Корытин и пригласил: - Садись. Зовите бухгалтера и народ, какой там есть, зовите. У нас - не диктатура, а колхоз. Сейчас и решим сообща. Зовите всех. Кто там есть в кабинетах, в коридоре. Всех - сюда.

Моргуниха уселась, несколько удивленная, но показывая всем видом: ну, сядем... ну, послушаем... мы - не трусова десятка...

Собрали чуть не полный кабинет: конторские люди, две доярки с фермы, правленческие шофера, ко случаю поспевшие пенсионеры.

– Вот он - народ, - бодро начал Корытин.
– Коллективный хозяин. Что он решит, так и будет. А мы лишь подпишем. Кроватей сколько возьмете? Бери десяток.

– Какие кровати?
– опешила Моргуниха.

– Богатые. Полуторки, с сетками, никелированные грядушки...
– нахваливал Корытин.
– Шик-блеск! Новые! Для детского лагеря закупали.

– Зачем мне кровати?

– Как зачем?.. Семья большая, да еще прибавка будет. В семье кровати всегда сгодятся. А можно продать.

Народ слушал не больно понимая.

– Ты чего изгаляешься? Ты еще горшки ночные детсадовские мне навяжи.

– Горшки у нас на складе числятся?
– с ходу спросил Корытин у бухгалтера.

Тот плечами пожал.

– Горшков нет, - отказал Корытин.
– Только что провели полную инвентаризацию. Кроватей - двести. Еще есть три комплекта портретов членов Политбюро. В рамах!
– нахваливал он.
– Масляная краска! С орденами!

– Какого Политбюро?

– Память у тебя короткая. Политбюро ЦК КПСС. Вместе ведь в партии были.

– Их тоже мне?

– Возьми хоть пяток.

– Ты пьяный или с ума сошел?!
– не выдержала Моргуниха.

– Сердишься?..
– понял Корытин.
– А зря. Ты, конечно, умная. Хвалю. Выходите из колхоза, берете все нужное: гожий трактор, комбайн, хороших коров. А что нам оставляете? Вот ему? Наш колхозный нажиток - это и коровы, и кровати, и тракторы, и стулья. А ты хочешь как в сказке делиться: себе корешки - репку, а нам, медведям, - одни листья. Митрич?- спросил он у своего шофера.
– Ты согласен отдать трактор, а на свою долю оставить кровати? Ты не хмыкай, ты прямо скажи.

Митрич, немолодой мужик, не сказал, а показал Моргунихе очень выразительно.

– А кто хочет кровати, портреты, клубные стулья, трибуну для выступлений? Кто? Отвечайте?
– обвел Корытин взглядом кабинет.
– Сегодня у нас - колхоз. Завтра - неизвестно что. Если ты трактора заберешь, нам одни портреты и останутся. И всякая рухлядь. Разве это справедливо? Давай делиться по-честному. Тем более, - возвысил Корытин голос, - вы на свободу уходите. Кормить будете лишь себя. Дороги, по которым все ездим, нам ремонтировать. Водопровод - опять нам на шею. Школа, детский садик, медпункт - все это нам, на колхозную казну. Вы пять лет налогов не будете платить. А мы - кряхтим, но платим. Армия, больницы, все государство... Все - колхозу. И малые, и старые. Гроб сделать - колхоз, на кладбище отвезть - колхоз. Так что давай по-честному. Но если народ сейчас скажет, чтобы все отдать тебе, как ты просишь, я отдам. Спрашивай у людей, я - не хозяин.

В кабинете народ был разный, но глядели все одинаково. Корытин понял, сказал:

– Можно расходиться.

Затопали, заговорили все разом:

– Продуманные... Рогали.

– Раздиктовала, скорохватая...

– Ты свою долю давно уперла, днем и ночью с фермы везли. Покуда не спешили...

– Оторвали от титьки...

– Уходят - значит, отрезать им водопровод. За мотор три миллиона плочено.

– А электричество? Новый купили... этот... как его?..

– Моргуниха премудрая... Любит нахалтай...

Кабинет стал пустеть. Тут Моргуниха опомнилась. Начался ор:

– Ты - больной! Тебя лечить надо! Я всем позвоню! В область! Во все газеты!! Членов Политбюро - на пай! Раскладушки заместо трактора! До Москвы дойду!! На весь свет опозорю!

К шуму и крику за немалую свою жизнь Корытин привык. Слушать несладко. Но привык.

Правда, не думал он, что нынче достанется не только ему. И теперь он понимал, как больно сестре, и чуял свою вину не столько за короткий испуг, когда бежала она от дома к конторе, сколько за то, что не может Катерина всего понять, а он объяснить ей не в силах нынешнее и вчерашнее.