– Обещают после уборки, - сказал Степан.
– Мол, зерно продадим...

– Брешут! Не будет никакого зерна!
– решительно ответила хозяйка.Разворуют, растянут, на нет сведут. Суслачины... В прошлом году та же песня была: зерно, подсолнушек продадим... А чего увидали?

– Сушь...
– коротко оправдывался хозяин.
– Да еще черепашка напала да жук-кузька.

– Этих кузек да черепашек, им - счету нет. Кузька...
– желчно процедила супруга.
– Как уборка зайдет, эти кузьки да черепашки со всего белого света летят. Машина на машине... Лишь отъезжать успевают. Кузьки... Все подберут. Нам лишь азадки оставят. Дуракам. Вот и живи карасиками.

Хозяйка всегда была говорливой, но нынче в словах ее прорывалась нешуточная боль. Перед гостем она сдержалась, стала потчевать:

– Кушай, кум, кушай. Помажь сметанкой карасиков. Девчата мои со сметанкой любят. Потому и гладкие, как репки.

Девчата лишь посмеивались. У них нынче был свой пир: пластмассовая бутыль фанты, какие-то сладости в ярких обертках. Успели сбегать купить. По возрасту разные, они были похожи статью, светлыми волосами - сразу видно, что одного гнезда.

– Девки что надо...
– похвалил Корытин.
– Тем более рыбачки.

Хозяйка улыбнулась: как матери не гордиться! Но потом, когда отужинали и сидели сумерничая, она сказала:

– Девчат своих не корю. Везде помогают. Но вот как их до ума довести. Ты успел своих выучить, - позавидовала она.

– Учится еще, - сказал Корытин о сыне.

– А наши вовсе лишь оперяются. Одну лишь учим. Ей суем и суем. Ито недовольная, - вспомнила мать слова старшей дочери о драных колготках.
– Ну и что, если подштопано. Это разве позор? А тут еще двое! Вшколу не знаешь как собрать. Мамка, у всех - куртки! Мамка, у всех - костюмы! На какие шиши их брать? К свекрови бежишь на хлеб занимать. Стыду...

Корытин молчал, оглядывая просторный двор, сараи, базы. Хозяйка, словно поняв его, сказала:

– Конечно, джуреки не грызем. Две коровки. Но ведь и нас шестеро, со свекровью. Бычков держим, поросят, козы... Но все - лишь на прокорм, на базар нечего отвезть. Раньше пух был в цене, платки. Девчата мои вяжут как огнючки. Ныне - хоть даром отдавай. Не берут. А где копеечку взять?.. Кормиться мы кормимся. Огород хороший. Картошки, капусты, закруток на весь год хватает. Но без копеечки тоже нельзя. Сами пообносились... Двести тысяч в январе дали. И все. Лишь ходит на работу, обувку рвет. Добрые люди...

– Ну, хватит...
– остановил речи своей хозяйки Степан.
– Иди...

– Вот и хватит.
– Она будто послушалась его, поднялась и пошла, но напоследок бросила: - Люди цветут, а мы...

– Замолчи!
– прикрикнул Степан неожиданно резко.

Его услышали дочери, смолкли. К ним и ушла хозяйка, принялась им что-то вычитывать. А хозяин, словно лишний пар спустив, сказал задумчиво:

– Туда-сюда кидаешь умом. И везде, парень, - решка.

– Вы перед другими еще козыри, - возразил ему Корытин.
– Другие колхозы разве сравнить? У них все порезано, коровьего мыка нет, стены доламывают.

– И мы того не минуем, - твердо ответил Степан.
– Вот-вот зашумим: спасайся кто как может. Мы вниз летим, но пока за ветки цепляем штанами да рубахами, а ветки кончатся - тогда ой как загудим.

Он помолчал, а потом неожиданно улыбнулся, вспомнил:

– Мы когда переехали сюда из Кумылги, прямо не верили: чудо какое-то. Каждую неделю - выходные. В клубе - концерт, артисты приехали. А хочешь, в город поезжай, в цирк, на своем автобусе. И все - бесплатно. На стадионе соревнования, тренировки. Я в городки играл. По области всех побивали.

Он сидел большой, чубатый, ручищи - могучие, для таких городошная бита игрушка. Корытин помнил, как одним ударом сбивал Степан фигуры. Ахнет - и смел. Ахнет - и новую ставь.

И вдруг этот богатырь пожаловался негромко, оглядываясь на жену:

– Ну, не могу я воровать. Понимаешь, не могу.

Но жена услышала:

– Надо у людей учиться, а не слезы точить. Техника - в руках. Люди при технике...

– Замолчи!
– крикнул Степан и снова стал говорить Корытину, жалуясь, негромко: - Ну, не могу. Не привык. Мне стыдно. Я сроду колхозного пальцем не тронул. Я работал. Я этого зерна по двадцать, по тридцать тонн зарабатывал. Девать было некуда. И деньгами хорошо зарабатывал. Каждый месяц получал, потом - премии: за уборку, по результатам года, тринадцатая зарплата. Мы раньше даже свиней не держали. Надо, осенью покупаем тушу. На курорты ездили, по путевке. В Германии были, в Польше, в Болгарии, на Золотых Песках, в Прибалтике. Я работал и зарабатывал. Зачем мне воровать? И я не привык. У меня и батя всегда говорил: работать надо. Я с ним с тринадцати лет. В тринадцать лет, в первую уборку, больше трех тонн заработал. Ну зачем мне было воровать? И поэтому я не могу. Мне кажется, что все видят, глядят. Мне стыдно... Ты веришь, братушка, мне стыдно... И красть стыдно. И стыдно, что семью не могу обработать. Вот и кидай умом. И везде получается - решка. Другая жизнь пошла. К ней не применишься. Сломался трактор, идешь к механику, шестерню ли, подшипник какой, и ответ один: "Сам ищи". Где искать, кто мне где положил? Весь чермет, все свалки десять раз перебрали. А он свое: "Ищи!
– И весь сказ.
– Тебе работать, значит, ищи. Покупай. Денег нет? Значит, станови трактор, иди домой". Вот и все разговоры.

Корытину все дела колхозные, все беды были известны. Но думалось прежде, что колхоз отцовский все же покрепче. Он и был крепче: земля обработана, скотина - живая. Но что проку...

– Ты лучше кума поспрошай, может, у них кому машину нужно. Все же район...
– сказала хозяйка.

– Чего?
– не поверил Корытин.
– Машину продаете?

– Приходится, - нехотя отозвался Степан.

– Ты чего?.. Это какую за уборку получил? Награда?

– Она самая. Конечно, жалко. Но обойдемся мотоциклом.