Цокая каблуками, быстро прошла и скрылась за углом дама в высокой шляпке, следом со стороны Тверской въехала кавалькада из нескольких ломовых телег, за которыми нестройной толпой плелась “артель”, одетая даром что не в лохмотья с разнообразными инструментами в руках и на плечах.

Дворник у соседнего дома проводил их равнодушным взглядом, один из двух городовых у входа в канцелярию махнул на палисадник, дескать, ждите, и отправился внутрь за инструкциями.

Ломовики встали рядком, артельщики сошлись кучками, кто-то присел на каменную тумбу на углу и закурил. Черт, иной раз и пожалеешь, что сам не куришь, сейчас бы для успокоения, а то руки трясутся, никаких нервов с этой революцией не хватит… Леонид тоже волновался и постоянно поправлял белоснежные манжеты с золотыми запонками.

Ровно в девять со стороны Бронных что-то громко бухнуло и послышалась частая стрельба, причем не револьверная. Из канцелярии споро выскочил отряд полицейских с винтовками и затопал сапогами в сторону бульваров. В окне дома на углу вывесили красный половик, “ремонтники” поднялись, загомонили и потекли в здание, неведомым образом прихватив с собой обоих стоявших у входа городовых.

— Занавеску, — раздалось со шкафа.

Красин раздернул шторы и распахнул окно пошире.

В переулок резво, насколько позволял груз кирпича, вкатилась еще одна ломовая телега, но прямо на углу наехала на подложенную кем-то из артельщиков доску, отчего у телеги отвалилось колесо, она накренилась набок и ее содержимое высыпалось поперек дороги.

Ломовик успел соскочить и теперь, под неодобрительную ругань дворника и смешки двух прохожих суетился вокруг телеги и флегматичной коняги, приседая, хлопая себя по бедрам, и, наконец, остановился, почесал в затылке и развел руками. Этюд был исполнен на отлично.

— Ну Клим артист, неделю фокус отрабатывал, — улыбнулся Красин и снова поправил манжеты.

Через двенадцать минут и миллион моих сдохших нейронов из здания вынесли первый мешок и кинули его в телегу. Следом второй. Потом носилки с битым кирпичем. Еще мешок.

Стрельба со стороны Бронных усилилась.

В здании раздались негромкие хлопки, шедшие мимо пролома в стене трое прохожих даже не обратили на них внимания, и только мы знали, что это стреляли из пистолета с глушителем.

Четвертый мешок. Носилки. Еще носилки. Мешок.

На шкафу тихо клацнул затвор — со стороны Тверской появился патруль из двух городовых с винтовками,

Сердце колотилось, как бешеное, из соседней комнаты раздался короткий свист, в четырех квартирах напряглись группы прикрытия, поверх красного половика в окне легла белая дорожка.

Первая телега тронулась навстречу полицейским, вставшим на углу поржать над Климом и его попытками поставить колесо на место.

Телега миновала патруль, тот, обходя рассыпанные кирпичи, двинулся дальше, на Леонтьевский.

Седьмой мешок. Или восьмой? Я уже сбился со счета.

Вторую телегу укрыли рогожей.

На Бронных что-то оглушительно взорвалось и вскоре из-за домов поднялся столб дыма.

Когда Клим присобачил колесо, а погрузка закончилась, я уже был мокрый, как мышь. Вот что стоило дураку утром принять валерьянки?

Караван из трех телег, груженых битым кирпичом, грязными мешками, обломками досок и накрытых поверх рогожами, уже сворачивал на Тверскую в сторону Дмитровки, несколько артельщиков вышли погрузить рассыпанный кирпич, и тут за стеклами канцелярии вдруг полыхнуло и в открытые окна плеснули языки пламени. Загорелось как-то необыкновенно быстро и сильно, как бывает только при бензине.

Первыми побежали артельщики, следом за ними служащие канцелярии, кто-то выпрыгнул со второго этажа в палисадник, вокруг голосили “Пожар!”, дворник отчаянно дул в свисток.

А у меня за спиной боевики слезли со шкафов и принялись разбирать и паковать свое хозяйство, а телеги двигались на север, чтобы раствориться в переулочках Сущевской части за Садовым.

***

Вместо паровозного дыма и креозота три вокзала пахли гарью и порохом.

Горели угольные и лесные склады у Ярославской-Товарной, по всей площади валялись матовые стрелянные гильзы. Из заложенных мешками с песком окон посеченного пулями Николаевского вокзала выглядывали тупые рыла “максимов” и даже дула трех орудий, следы от снарядов были видны на вокзалах-соседях и на разбитых баррикадах поперек Краснопрудной и Каланчевской.

Дружины Казанской дороги ухитрились разоружить войсковой эшелон из Маньчжурии, что сразу дало несколько сотен винтовок и уверенность в том, что теперь-то Николаевский вокзал будет взят.

Трое суток железнодорожники безуспешно долбились в укрепленное здание, а Михал Дмитрич мрачно говорил, что это бессмысленно — ну разгрузятся войска не на вокзале, а в Химках и придут пешком.

А потом прибыли семеновцы и началась зачистка города.

С ходу, с вокзальных перронов лейб-гвардейцы пошли в атаку через площадь на Казанский и через запасные колеи — на паровозное депо и Ярославский. К концу дня по великому множеству путей, мастерских, пакгаузов, павильонов и всему железнодорожному хозяйству лежали дружинники — убитые в бою и добитые штыками после.