Отворя дверь с надписью "Служебный вход", Федор Петрович по инерции поклонился вахтеру и уже занес ногу над ступенькой, когда сбоку из темноты услышал:

– Паспорт, пожалуйста!

Только теперь заметил Коромыслов, что вместо Максимыча, протиравшего стул здесь около полувека, сидит средних лет мужчина в сером костюме и при галстуке. А по бокам двери и на лестнице стоят хорошо одетые молодые люди.

– А вы-то, собственно, кто такие?
– удивился Федор Петрович.

– Ваш паспорт, - спокойно и твердо повторил спрашивавший.

– Это же Коромыслов!
– объяснил Максимыч, неизвестно откуда взявшийся, и странно хихикнул.
– Здравия желаю, Федор Петрович. Как самочувствие?

– Ничего не понимаю, - ворчал Коромыслов, ощупывая карманы пиджака в поисках документа.

Наконец нашел, протянул, с недоумением ждал.

Мужчина в сером костюме долго переводил глаза с паспорта на самого Коромыслова, поставил отметку в каком-то списке и вернул документ.

– Все в порядке, проходите.

Молодые люди на лестнице отступили в тень. Коромыслов пожал плечами и стал подниматься по ступеням.

В коридорах, между уборными, ходили новые люди, похожие, по опытному взгляду, на статистов из современного спектакля. Впрочем, два раза старые актеры бросились к нему с объятьями. Костюмерша Анфиса зарыдала, упав ему на грудь, и он долго не мог ее успокоить.

– Сейчас я... Мигом все принесу... Разоблачайтеся пока, - причитала она, пятясь к двери и размазывая слезы по щекам тыльной стороной ладони. Вы такой молодой, такой крепкий. Не женилися еще? Надо, надо... А я мужа похоронила. Водка проклятая. Не то бы жил, как вы...

Переодевшись, он начал неторопливо гримироваться еще до получасового сигнала готовности к спектаклю. Делал он это спокойно и размеренно в движениях, будто перерыва не было вовсе. Приклеив бороду, прижал ее пальцами, и чтобы дать клею схватить, ждал. Слыша голоса в коридоре, Коромыслов чувствовал, что температура за кулисами выше нормальной, и по эмоциям встречавших его отнес это к себе, - не из-за нескромности, а просто констатируя факт. Суета, однако, мешала ему сосредоточиться, начать другую, царскую жизнь.

На экране пошла рябь и возник занавес. Ведущий спектакля помреж Фалькевич поздоровался и предупредил коллектив об особой тщательности подготовки. Затем он прибавил:

– Вводится народный артист Коромыслов. Труппа вас сердечно приветствует, Федор Петрович. Как там у вас дела? Впрочем, Яфаров вот-вот к вам заглянет.

Яфаров вбежал раскрасневшийся, с одышкой. Прокатился лысоватым колобком и сзади положил Коромыслову руки на плечи. Говорили, глядя друг на друга в зеркале. Яфаров оглядывал Федора Петровича с заботой и даже нежностью.

– Вот здесь, - он указал на левый край бороды, сам взял кисточку, подмазал и прижал к щеке.

– Ты чего за мной, как за бабой, ухаживаешь?

– Уж ты постарайся, Федор Петрович, не посрами!

– Да перед кем не посрамить-то?
– воскликнул Коромыслов, и проскользнула вдруг мыслишка в подкорке.
– Скажи, братец, Христа ради, уважь старика!

– Не мог я тебе по телефону этого сказать, - объяснил Яфаров, перейдя на полушепот.
– Меня предупредили, чтобы не разглашать. Сегодня Сам у нас в ложе.

– Это кто такой - Сам?

– Подумай, тогда и вопрос отпадет. Ну!.. То-то ж! Ведь Сам "Царя Федора" шесть раз уже смотрел. И всегда с тобой... Между нами, Петрович, я был против того, чтобы тебя заменять. Но Скаковский, сам знаешь, чей протеже. Министру культуры велели, он нам навязал, пришлось. А сегодня разве ж мыслимо рисковать? Вся надежда на тебя. Спасай, отец, театр!

Коромыслов поколебался, не спросить ли, чей же протеже Скаковский, но воздержался.

– Не бойсь, Яфаров, - мирно произнес он.
– Я таких Самов знаешь сколько перевидал? Самы уходят, а театр все стоит, батенька ты мой! Подумаешь! Тоже мне птица, Сам...

– Тс-с, - Яфаров закатил глаза к потолку и приложил палец к губам. Знаешь ведь, какое о нас сейчас мнение в некоторых кругах. Дескать, растеряли традиции, любой плебей играет королей... Я, допустим, решительно с этим не согласен, мы идем вперед. Не так быстро, как хотелось бы, но идем. Не можем мы, к сожалению, запретить думать о нас что кому взбредет. Но что будет, если наверх критика доползет?

– Суета! Искусство, братец, выше суеты.

– Это покуда ты не главный режиссер, - уныло пробурчал Яфаров.
– Со вчерашнего дня театр лихорадит. Везде личная охрана: "Куда ведет эта лестница? Люк заприте на замок. А тот прожектор - в ложу не будет слепить? Этот выход перекроем, зрителям хватит других..." Правильно, конечно. Мало ли что?.. Побегу, взгляну с противоположной стороны в ложу. Если опаздывает, придется подъем занавеса задержать.