Разумеется, не такие люди определяли лицо академии. Я мог бы привести множество примеров самого противоположного свойства, в академии учились и подлецы-двурушники, эгоисты, думающие только о своем благополучии, занимающиеся самоубаюкиванием, духовно нищие люди. Но о них не стоит говорить…

— Бывал ли ты на фронте?

— Два раза. В 1941 году я служил в штабе 2-й ньиредьхазской кавалерийской бригады: на третью неделю после объявления Венгрией войны Советскому Союзу эта кавалерийская часть перешла через Татарский перевал, то есть вступила на советскую территорию.

— Какие чувства тогда владели тобой?

— Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разъяснить общую военную и политическую ситуацию тех лет. Положение на международной арене в те годы определяли следующие факторы. По второму Венскому арбитражу Гитлер передал Венгрии часть Трансильвании. Наша страна смогла присоединить эти земли без военных действий. Остальная часть Румынии в то время практически уже была оккупирована немцами. Правда, тогда это было сформулировано так: «немецкие учебные дивизии прошли через территорию Венгрии в Румынию к местам своего постоянного размещения». Собственно говоря, основной задачей этих «учебных дивизий» была подготовка румынской армии к нападению на Советский Союз: во время войны с СССР румыны находились на южном фланге фронта, протянувшегося от Балтики до Черного моря. Генерал Антонеску [6] и его правительство стали марионетками фашистской Германии. В канун пасхи 1941 года Гитлер напал на Югославию и создал у нашей южной границы «независимое» государство — Хорватию. Нашел он и подходящего исполнителя на роль правителя этой страны — Анте Павелича…

ОТЕЦ ПРОДОЛЖАЕТ РАССКАЗ: — Командиром бригады, в которой я служил, был генерал-майор Ваттаи. По-моему, человек он был недалекий, не пытавшийся заглянуть в суть происходящего. Во всей кампании, как это позднее выяснилось, он видел лишь возможность снискать себе лавры полководца. Уж если кто и мечтал о «дожде орденов», как когда-то сказал Вильгельм II, так это наш Ваттаи. Я еще не раз вернусь к этому человеку, поэтому хорошенько запомни его имя…

— Извини, но, прежде чем ты продолжишь свой рассказ, позволь мне зачитать отрывок из работы известного историка Гезы Переша, который любезно прислал мне свою рукопись для ознакомления…

ИЗ РАБОТЫ ГЕЗЫ ПЕРЕША: «В жизни офицерства политика занимала необычное место. В силе оставался пресловутый concensus: [7] несправедливость, допущенная в Трианоне, [8] должна быть исправлена. Вне всякого сомнения, образ мышления офицерства носил правый, консервативный характер. Это было следствием формирования в те годы в Венгрии националистических взглядов, а не какого-то целенаправленного воспитательного процесса. Когда же в училище или академии пытались организовать такого рода «подготовку», мы относились к ней с нескрываемым пренебрежением, откровенно скучая на лекциях. Я что-то не припомню, чтобы мы хоть раз «воодушевились» на них, и неудивительно: вместо конкретного анализа проблем на нас обрушивался поток трескучих фраз и общеизвестных истин. Таким образом, политически мы были совершенно безграмотны, однако постепенно нас охватывало смятение: сквозь розоватую пелену красивых фраз все отчетливее проступала зловещая кровавая действительность. Зная условия, в которых у себя дома жили наши солдаты, мы волей-неволей вынуждены были констатировать: гораздо более важной по сравнению с ревизией Трианонского мира была проблема решения социальных задач внутри нашего общества. А вскоре мы убедились, что, стремясь к ревизии, оказались втянутыми в такую страшную и несправедливую войну, которая грозила полным уничтожением нации. После известного обращения регента [9] к стране и перехода власти в руки нилашистов мы совершенно отчетливо увидели, что Венгрия стоит на грани катастрофы, однако превратно понимаемые нормы офицерской этики и дух кастовости мешали нам встать на путь активных действий».

— Это всё?

— Да, всё.

— Мне трудно объяснить тебе причины ревизии, потому что ты вырос совсем в ином мире, как и большинство твоих читателей. Но давай все-таки попробуем в ней разобраться. Окончание первой мировой войны ознаменовалось распадом австро-венгерской монархии. Мирные договоры были подписаны, как известно, под Парижем, в Версале. Разумеется, победители продиктовали побежденным условия. Об этом можно довольно много прочитать, на эту тему написано немало книг. Мирный договор с Венгрией был подписан в замке Трианон, он носил беспрецедентный характер: треть венгров оказалась за пределами своей родины. Я считаю, что это было сделано не только из желания наказать нас за «грехи» (в частности, за Венгерскую советскую республику), но и для того, чтобы возникшие на развалинах Австро-Венгрии так называемые государства-«наследники» получили бы удобные границы — выход к Дунаю или к железнодорожным линиям, проходящим вдоль границ (Ипойшаг — Кошице — Шаторальуйхей — Чоп, Кирайхаза — Орадеа — Арад). Понятно, что эти решения вызвали возмущение в Венгрии. И даже отчаяние. Не было ни одной семьи, которую бы они не затронули. Оказали они влияние и на экономику страны — именно с той поры мы стали считаться страной с незначительными запасами полезных ископаемых; перерезанной оказалась сеть железных и шоссейных дорог. Впервые с попытками продиктовать будущие трианонские границы республика, родившаяся в результате «революции хризантем, [10] столкнулась в марте 1919 года, когда был предъявлен ультиматум Викса. На волне всеобщего возмущения этим шантажом буржуазная республика сменилась Венгерской советской республикой.

После разгрома Венгерской советской республики «раздел» способствовал утверждению Хорти в качестве правителя страны. «Сегедская теория» предполагала раздуть костер реваншистских настроений, направленных на пересмотр Трианонского мирного договора. Хорти удалось превратить эти настроения в «величайшую идею, формирующую историю венгерской нации». И «идея» эта действительно оказывала огромное влияние на страну. Но очень быстро она трансформировалась в самый настоящий шовинизм, попытки представить венгерскую нацию высшей расой и раздуть ненависть к окружающим нас народам.

Разумеется, целенаправленной пропагандой и воспитанием подрастающего поколения подобное возмущение Трианоном можно было поддерживать на нужном уровне. Точнее говоря, сделать образом мышления нации. Что касается лично меня, могу сказать: никогда, ни в подростковом, ни в юношеском возрасте, эта «идея» не оказала на меня существенного влияния; не волновали меня и не учитывающие исторические реальности лозунги-вопли: «Нет! Нет! Никогда! Урезанная Венгрия не может быть страной, вся Венгрия — это рай земной!» Это было стремлением во что бы то ни стало восстановить «исторические границы Венгрии». Могу сказать, что в те годы я считал так: справедливый, учитывающий интересы соседних стран и народов, проведенный по этнографическому принципу пересмотр Трианонского мира способствовал бы установлению равноправных и дружественных отношений с нашими соседями. Эти мои представления, разумеется, не имели даже самого отдаленного сходства с тем, что было сделано Гитлером, который по второму Венскому арбитражу бросил нам подачку — «кусок» Трансильвании.

— В октябре 1941 года, когда тебе исполнилось тридцать лет, со станции Знаменка-Западная ты написал письмо. Я тогда только появился на свет. Об этом письме мне часто рассказывала мать, однако я так и не видел его. Даже когда мне самому стукнуло тридцать.

— Я знаю, о чем ты говоришь. В том письме мне хотелось сформулировать свои мысли, поделиться ими с тобой. Я хотел написать о своей жизни, о задачах, поставленных перед собой целях, об упорной работе. Хотелось объяснить тебе: успех в жизни достигается ценой воздержания. Тогда я думал, что передам тебе письмо в канун твоего тридцатилетия. Но, может быть, хорошо, что письмо это затерялось. Вероятно, в то время я был слишком самонадеянным. Сегодня над моими тогдашними взглядами и представлениями можно только посмеяться.