— Обойдёмся без телефонных звонков, думаю, — усмехнулся детектив. — А теперь выкладывайте, зачем вы убили её? Дурные сны? Память о войне? Показалось, что вы в траншее — и схватились за нож? Это бывает, война многих искалечила. Признайтесь, и вам грозит только дурдом, а не тюрьма и не каторга.

— Не помню, — уверенно заявил я. — Кинжал не мой, что он делает в моём кармане — не знаю. Это точно не бэпэтэ [10] , женщину били профессионально, так чтобы истекла кровью. Такие ранения не нанесёшь в приступе траншейного безумия.

— Значит, вы признаётесь, что хладнокровно убили беззащитную жертву?

Ажан ещё веселее застучал по клавишам пишмашинки.

— Я не проходил специальной подготовки, на фронте был простым солдатом. Я могу отличить раны, нанесённые профессионалом, но сам так бить не умею. Руку мне никто не ставил.

— Знаете что, — вздохнул Тибо, — я мог бы оставить вас на пару часов этому ажану. Он так обижен на вас за что-то, что готов измолотить в фарш. — Услышав эти слова, патрульный оторвался от пишмашинки и уставился на меня хищным взглядом. Он стал похож на голодного пса, только и ждущего, чтобы его спустили с цепи и дали команду «Рвать!». — Но мне нужен результат, а не ваш покалеченный труп. Так что прибегнем к методам современной науки.

Детектив вынул из-под стола саквояж — я не заметил, чтобы он вносил его в комнату для допросов. Наверное, саквояж находился тут всё время, как раз на такой случай.

— Одна инъекция, и вы заговорите, — заявил Тибо, вынимая из саквояжа пузырёк с лекарством и шприц. — Все говорят, и вам препарат язык развяжет быстро. Куда быстрее кулаков ажана.

Услышав такие слова, помянутый ажан отвернулся обратно к пишмашинке.

Если наклейка на пузырьке не врёт, то внутри — каллокаин, мощная «сыворотка правды». Похоже, Тибо решил взяться за меня всерьёз, или времени у него немного, и он хочет «расколоть» меня до того, как явятся люди посерьёзнее, чтобы забрать моё дело. Убийство секретарши патрона регионального представительства детективного агентства «Континенталь» — явно не уровень простого офицера криминальной полиции, каким был Тибо. Он знает, что за мной придут серьёзные люди, и хочет добиться результата прежде, чем это случится.

Что ж, будет ему результат.

— Для протокола, — сказал я, когда Тибо принялся подтягивать мне рукава пиджака и сорочки, чтобы ввести препарат внутривенно, — на фронте мой организм подвергался изменениям с помощью неизвестных мне алхимических препаратов.

— Всех нас там какой только гадостью не травили и не пичкали, — усмехнулся Тибо, нашарив вену у меня на локтевом сгибе и аккуратно, с почти фельдшерской точностью введя иглу. — Для каллокаина это не помеха, уж поверь мне. Он всем языки развязывает. Гарантия.

Тибо надавил на поршень, и прозрачная жидкость влилась в мою кровь.

Вспышка! Вспышка! Вспышка!

Тьма…

Первыми всегда возвращаются самые примитивные чувства. Желание опорожнить кишечник и мочевой пузырь. Голод, от которого сводит желудок. Холод, забравшийся в самые кости. Потом приходят поверхностные ощущения. Ровный металл стола под спиной, грубая ткань простыни сверху. И самыми последними — полноценные чувства. Зрение и слух.

Темнота и тишина. Не тьма, что обнимала меня ещё считанные минуты назад, обычная темнота. Холод металлического стола, грубая ткань простыни и стягивающая большой палец правой ноги бирка не давали пространства для воображения. Я в морге, где и должен был оказаться после инъекции каллокаина.

Я сильно лукавил, говоря детективу Тибо, что не проходил особой подготовки. Очень даже проходил, вот только до тех досье ему никогда не добраться. Тогда же опытные алхимики изменили и моё тело. Оно не только умело сопротивляться магии. Командование позаботилось о том, чтобы бойцы нашего подразделения ничего не выдали под «сывороткой правды», даже такой убойной, как каллокаин.

Смерть моя выглядела натуральнее некуда. Остановился пульс, глаза не реагировали на свет, а нервные окончания — на боль. Без серьёзного анализа с привлечением магии «ложную смерть» никак не опознаешь. На этом и строился расчёт.

Я не думал, что Тибо решит накачать меня каллокаином, это очень облегчило побег из-под стражи. Я прикидывал, сколько продержусь, если за меня возьмутся всерьёз и в самом деле примутся обрабатывать ботинками по рёбрам, почкам и голове. Тогда бы я тоже впал в состояние «ложной смерти», однако выходил бы из него намного дольше и вряд ли смог бы вот так запросто подняться с металлического стола в морге полицейского участка.

Конечно, мне даже исподнего не оставили, так что пришлось шлёпать по полу голыми пятками. Первым делом надо найти туалет, потому что кишечник и мочевой пузырь уже поднимали бунт, грозя исторгнуть своё содержимое вне зависимости от моего желания. Осложнялось дело тем, что всё тело моё затекло за время неподвижного лежания на столе. Передвигался я медленными и аккуратными шагами, как паралитик, держась рукой за часто стоящие столы с мертвецами.

В морге, к слову, был настоящий аншлаг, наверное, чтобы определить на стол меня, пришлось выкинуть какого-нибудь бродягу. По крайней мере, пустых столов, кроме того, что покинул я, больше не было — на всех лежали накрытые несвежими простынями тела. Несколько раз я неловко хватался то за мёртвую руку, то за ногу. Это напомнило мне о фронте, о заполненных трупами траншеях, где, куда ни ткни, попадёшь в покойника — своего или вражеского. Тогда и спать привыкали среди мертвецов.

Кое-как доковыляв до двери, я порадовался, что запирать её не стали, хотя внушительный засов снаружи имелся. Глянув на него, я вспомнил разговор с отставным офицером контрразведки, а теперь инспектором министерства труда. Он говорил о «закладках» эльфийских магов — покойниках, которые должны встать по команде их повелителя-мертвовода. Оставалось порадоваться, что в этом участке о таких не ведают и не принимают против них даже самых простых предосторожностей вроде закрытой на прочный засов двери.