— Я ждал вас, молодой человек, — заявил он, поднимаясь-таки из кресла и протягивая мне руку. — Гранин, — представился он. Я пожал ему руку, убрав нож и пистолет, но называться в ответ не стал.

— Очень приятно, — только и сказал я.

— Когда поднялся переполох, — сообщил мне Гранин, — я решил открыть все двери, надеясь, что кто-нибудь заглянет ко мне на огонёк.

На экуменике он говорил безупречно, но тут ничего удивительного. Все учёные в Руславии говорили на имперском, потому что иначе было не поступить в университет, где преподавали исключительно на экуменике. Закон запрещал для преподавания все другие языки, даже родные для жителей провинций империи.

— Зачем? — спросил я, не спеша доверять профессору.

— Вы же за Соколовым пожаловали, — без единой вопросительной интонации сказал он, — вот и забирайте его. Как только он спелся с фон Вольгом, на мои проекты перестали выделять финансирование. А между прочим, шагоходы — это прорыв в военной технике. Я мог бы целую лекцию вам прочесть, но не буду тратить время. Ни своё, ни ваше. Если вы заберёте Соколова — все его разработки будут дискредитированы, фон Вольг получит по заслугам, а мне снова выделят деньги на исследования и эксперименты.

Вот в такую мотивацию я вполне верил: конкуренция — великая сила. В научном сообществе люди пускаются на самые обычные низости ничуть не реже, чем где бы то ни было ещё.

— Выходите из моего кабинета, молодой человек, и пройдите по коридору направо, — принялся объяснять мне дорогу Гранин. Я слушал очень внимательно, надеясь, что на сей раз траншейная болезнь не накроет меня, пока я буду ходить по новым коридорам.

— Это здание без охраны? — спросил я, прежде чем покинуть кабинет.

— Здесь мы только живём, — пожал плечами Гранин. — Работаем в другой части Фабрики, и оттуда запрещено выносить какие-либо записи или документы. Видите, здесь у меня нет ни бумаги, ни ручек, я могу только читать книги.

Все стены кабинета была заставлены книжными шкафами, чьи полки просто ломились от книг. Но, действительно, на столе я не увидел ни листка бумаги, ни письменного прибора.

Кивнув на прощание снова рассевшемуся в кресле Гранину, я вышел из кабинета. Ушёл, правда, недалеко. За коридором, о котором мне рассказал профессор, находился большой холл для отдыха научных сотрудников с мягкими диванами вдоль стен и столиками рядом с ними. Вот только там меня ждал полковник фон Вольг собственной персоной в сопровождении Рыкова, Серой Лисицы и двух десятков солдат с автоматическими винтовками в руках.

— А ты был прав, Ваня, — усмехнулся фон Вольг, сжимая кулаки так, что захрустела кожа его красных перчаток. — Ублюдок Гранин решил предать нас, чтобы избавиться от Соколова и от нас с тобой заодно.

— Эта сучка тут точно замешана, — добавил, гневно глядя в сторону Серой Лисицы, Рыков.

— Всё это мы скоро узнаем, Ваня. — Улыбка фон Вольга была отвратительно торжествующей. — Очень скоро.

Меня окружали трупы. Трупы, тьма и холод. Холод пробирал до костей. Трупы хватали меня мёртвыми руками, пытались затащить обратно в ледяную трясину, где мы только что плавали вместе. Но я сумел прорваться через них.

Сначала я выпростал руку, и пальцы тут же сковал мороз. Оказывается, в жидкой, полной трупов, грязи было куда теплее, нежели на воздухе. Но я поборол постыдное желание нырнуть обратно в тепло — сейчас оно означало для меня смерть. Усилием более воли, нежели одеревеневших от холода мышц, я вытолкнул себя из трясины. Опираясь на трупы, повалился прямо на них, жадно вдыхая ледяной воздух. Как и все мертвецы, я был раздет донага и теперь полз по телам к берегу. Хотя кого я обманываю, полз я куда придётся — берег впереди или нет, я не знал.

Всё же удача повернулась ко мне лицом, и я выбрался-таки на относительно твёрдую землю. Трясина с плавающими в ней трупами осталась позади. Что делать дальше, я не представлял, но главное я понимал — останавливаться нельзя. Холод убьёт меня в считанные часы. А может, я часа не протяну — на морозе и нагишом.

Первым делом я сумел подняться на ноги. Сам даже толком не представляю, каким чудом мне это удалось. Держась за кривой ствол дерева, я поднял себя на ноги и почти повис на нём. Стоять прямо было уже выше моих сил. Но теперь надо сделать первый шаг. Отпустить ствол и идти вперёд. Но только лишь я разжал пальцы, как тут же повалился в ледяную грязь. Новый подъём я уже не смог бы осилить даже под страхом смерти.

Вот, значит, какой была моя судьба. Надо сказать, у неё есть чувство юмора — очень чёрное. Я умирал в ледяной грязи, той самой, в которой годами барахтался во время войны. Тогда я смог выбраться, но теперь холод и грязь добрались до меня, чтобы выпить жизнь. Недалеко я ушёл от братской могилы, устроенной синим курткам атамана Сивера.

Из последних сил я попытался зацепиться пальцами за нижние кривые ветки дерева, но пальцы лишь скребли по коре. Она отслаивалась пластами, будто кожа попавшего под газовую бомбардировку. Последнее, что помню — отвратительное ощущение жирной ледяной грязи между пальцев.