Гурченко была одной из немногих артисток, которую часто приглашали отпраздновать успехи хоккейной и футбольной сборной СССР. Я помнил Люсю элегантной женщиной готовой в любую секунду взорваться фейерверком импровизации. Она пользовалась невероятной популярностью у мужчин. Запомнилась её фраза: «Любовь у меня одна. Только объекты разные».

Тут вдруг сбоку сцены началась движуха. Какой-то датый мужчина залез на эстраду, крикнул: " Подстилка немецкая», и зарядил Люсе по лицу. Та кубарем скатилась со сцены.

Я подскочил к девушке, когда мужик собирался ей дать добавки. Отбив удар, легонько ткнул дебошира в печень. Тот сразу сел. Его дружок бросился на помощь, но не увидев во мне признаков агрессии, начал мне выговаривать:

— А ты знаешь, что она под немцами пела? Пела фашистам, которые расстреливали людей каждую неделю. Которые в газовозках травили женщин, детей и стариков. Его жену (кивает на сидящего на полу) расстреляли как заложницу. А у него дети типа этой (кивает на Люсю) были… Были ещё живы тогда…

Я протягиваю руку успокоившемуся фронтовику, помогаю встать. Гурченко за моей спиной затягивает:

— Дяденьки простите, я ещё маленькая была. Нам с мамкой есть было нечего…

Смотрю, инструктор Майстренко докладывает ситуацию прибывшему участковому. Милиционер, подойдя к потирающему бок фронтовику, интересуется:

— Заявление писать будем?

Мужик крутит головой в стороны. Гурченко не дожидаясь вопроса:

— Я тоже не буду, Марк Абрамович. Не надо… Мне характеристику в школе ещё не дали. Не надо…

— Всё. Расходимся, — выносит вердикт рефери в милицейской форме.

Провожаю Гурченко, а точнее пока Гурченкову, до дома. Безногий инвалид, играя на гармошке, пел песню на перекрёстке: «А мне итак не жалко и не горько. Я не хочу нечаянных порук. Дымись дотла, душа моя махорка, мой дорогой и ядовитый друг.» Я кинул рубль в драную кепку. Люся приветственно кивнула певуну.

— Он из раклы… Ну, банды по вашему. Эту песню наш Боря Чичибабкин сочинил. Сидит сейчас в Вятлаге. И я во время войны в ракле была. Как-то во время немецкой облавы на Благбазе меня маленькую в грузовик закинули. Потом случилось чудо. По другому я не скажу… Меня тётенька какая-то из кузова в кювет выкинула, а охранники-немцы из мотоцикла стрелять не стали. То ли не увидели, то ли пожалели… Тех…(пауза) в машине на расстрел увезли. В Дробицкий яр… А меня снова в раклу… На стрёме стояла, наводила… Еле вырвалась. Сейчас отстёгиваю им по десятке, чтобы не трогали. Уезжать мне срочно нужно. Семилетку закончила, можно в училище или в техникум… Пропаду я здесь.

К нам приближались двое парней. Явно не дорогу в библиотеку спросить…

Люся кивнула им, приветствуя, и протянула десятку тому, что в кепке. Второй, сквозь зубы сплюнул нам под ноги, держа руку в кармане, явно не пустую. Люся, вздрогнув, взяла меня за руку и по дуге потащила мимо парней.

— С ними только свяжись, — поучает меня юная бандитка, — Из подворотни кодла вылетит. Так отметелят… А им ничего не будет… Максимум — колония для несовершеннолетних. Так они и так там все будут… Шкеты только Саенко из соседнего двора боятся. Его четверо как-то грабили, так он всех наглухо положил. Он — Власть, ему можно… А вот и мой Мордвиновский. Дальше не надо, а то и так шалавой кличут. Спасибо Вам, товарищ лейтенант!

— Юра. — говорю я, и протягиваю руку.

— Люся. — представляется, пожимая руку, суперзвезда из будущего.

— Люся, — прокашлявшись, начинаю я, — Приходите завтра к двум часам на стадион «Дзержинец». К служебному входу. Я вас там буду ждать.

Гурченко хмыкнула от неловкого склеивания. Улыбнулась, посмотрев мне в лицо, и выдала манерно:

— Я не такая… Я жду трамвая.

Тут уж я прыснул, не ожидая такой импровизации…

— Я не в том смысле. — оправдываюсь перед школьницей, — Просто моему знакомому в Московский телецентр нужна певица на полставки на подмену Дорды, что уезжает с оркестром на юг. Вот я и подумал, может ты…

Люся замерла, встав у жизненного перекрёстка, раскаменела через пяток секунд, и закивала, вытирая полившиеся слёзы:

— Я согласна. Я согласна… А можно я с мамой приду? И на стадионе только одну трибуну восстановили. Нет никакого служебного входа. Будет оцепление.

— Подходите к скамейке московских футболистов. Я буду там. Хорошо?

Иду по восстановленным центральным улицам Харькова. В комнатах горит свет. Сквозь раскрытые окна слышны голоса, смех. Город приходит в себя после четырёх долгих штурмов страшной войны. Но, негасимый свет семейных радостей уже то тут, то там, освещает харьковские дворики… Сталинградские дворики… Московские дворики… Негасимый свет любви. https://youtu.be/LOcAxetJGKw?t=1

14 июня 1950 года.

Меня, как «легкораненого» определили в помощники ко врачу Олегу Белаковскому. Дублёры наши шли в лидерах, но сегодня играли без Бубукина переведённого в основу на мою позицию. Ещё не играл приболевший вратарь Пираев, а молодой сменщик выглядел очень нервным. Как-то было всё не очень…

Предчувствия меня не обманули. Местные поймав удачу за хвост заколотили нам два безответных мяча. Наши парни, надеявшиеся взять Харьков одной левой, просчитались. Силёнок с будуна у многих хватило лишь на первый тайм, а во втором пешком ходили… Спартак Джеджелава, бывший у дубля за тренера, обматерил в перерыве всех и каждого, но результата это не дало. Вот Гайоз Иванович тот да… Умел. Так заковыристо загнёт, что не разберёшь сразу. Но, до костей прошибает… Идёшь и умираешь на поле…