Он покажет ему, как надо допрашивать истинных врагов народа. Сухогорлый будет у него жрать собственное дерьмо и считать это за счастье.

Надо будет придумать что-нибудь специальное, остроумное для него. Это всегда интереснее, чем просто лупить почем зря. Он всегда придумывал что-нибудь этакое. Помнится, одному грузинскому композитору, который услышал его переговоры шепотом из другого конца комнаты – тонкий слух у него, видишь ли, – он приказал забить в уши гвозди. Это сделал какой-то лейтенантик по его приказу. Как музыкантишко визжал тогда…

А эта мелочевка, которая теперь его мучает вопросами, думает, что пришло ее время? Идиоты! Их время никогда не придет, потому что они живут наполовину. А он жил до упора. Если пользовать баб, так всех подряд. Если убивать, то так, чтобы никто не попрекнул в жалости. Чтобы вообще на человеке живого места не осталось – одна смерть.

Но первыми он возьмет, конечно, Хруща и Гришку Жукова. Для них он уже давно все придумал. С Хрущом будет смешно – набить ему пузо чем-нибудь, как рождественскому гусю… А с Гришкой будет интересно. Мужик сильный. Таких особенно приятно ломать. Что-нибудь несусветное учинить, чтобы он в животное превратился, а тогда из него по-ле-зет…

И все– таки без пенсне плохо. Он ведь долго придумывал, как глаза свои прикрыть. Очки ненавидел. Как попадался ему интеллигентишка в очках, так он первым делом их с носа хватал и об пол ногой. Правда, пенсне тоже попадались, но редко. Их он не давил каблуком. Коллекционировал. Потому что видел за этими смешными стекляшками невероятный изыск. А ведь он тоже изысканный человек. И со вкусом у него все в порядке, и с фантазией, и с образованностью. Вот он и выбрал пенсне.

На минуту возникла мысль: а вдруг в самом деле пристрелят?

Но он тут же оттолкнул ее – нет, не посмеют, он слишком много знает. Такое знает, что все государство обрушится без него. А потом, его верные люди уже на подходе. Честно говоря, они давно бы уже должны были выручить. Когда наконец это случится, он их тоже расстреляет, чтоб больше не мешкали так долго.

И все– таки мысль о смерти немного пугала. Поэтому, когда скрипнула дверь и вошел кто-то тихий и произнес:

– Добрый вечер, Лаврентий Павлович, – ему стало не по себе.

Он не узнал голоса. Но сразу понял, что разговор пойдет о главном. Попытаются сейчас вытянуть из него то, что только и держит его на этом свете, – бериевские тайны тайн, бериевские варианты будущего. Выдай он их, шлепнут его без зазрения совести. Но их-то он как раз и не выдаст.

– Как здоровье, товарищ Берия? – снова спросил осторожный голос.

– Х…во, – зло ответил узник.

– Что так?

Нет, где– то он этот голос слышал. Но где?

– А тебя, б…, посадить в подвал и пытать каждый вечер, какое у тебя будет здоровье, а?

– Неужели пытают?

– Нет, ж… лижут!

– Электроток? Уколы? Что-то я синяков и ран не вижу.

– А тебе только бы физическая боль? – Где он слышал этот голос? – Думаешь, когда душу травят, гордость топчут, совесть марают – это не пытка?

– Пытка, ужасная пытка.

– Слушай, как тебя там?…

– Это не важно. Я вам пенсне принес.

Он поспешно схватил свои стекляшки и нацепил на нос: сухой, белобрысый, осторожный, глаза водянистые. Где же он его видел?

– Что это ты так мягко стелешь?

– А мы с вами читать будем.

– Сказку? – насторожился Берия.

– Нет, документы кое-какие.

– А сам не умеешь читать?

– Между строк – нет. А вы мне как раз между строк и прочтете.

И белобрысый положил перед Берией на стол папочку с большой буквой "К" на обложке.

Эту папку Берия узнал бы из миллиона. Он сам вырисовывал букву тушью. Эта папка и была одной из самых тайных тайн. Может быть, самой важной.

Берия вынул из кармана платок и медленно протер стекла пенсне.

– А больше ты ничего не хочешь? – спросил он, криво усмехнувшись.

– Нет, – честно ответил белобрысый.

– Тогда пососи мою… Об этой папочке ты не узнаешь, понял?

– Почему?

– Потому! – остроумно ответил Берия. – Не дорос, говнюк.

– Грустно, – сказал белобрысый. – Я думал, вы хотите еще пожить.

Он взял папку со стола, повернулся и шагнул к двери.

– Стоять! – крикнул Берия. – Что ты сказал, сучонок?

– Я сказал, что вас приговорили к расстрелу. Я хотел вас спасти. Но, видно, вы жить не хотите.

Стекла пенсне покрылись туманом. Берия загнанно оглянулся на зарешеченное окно.

– А! – догадался белобрысый. – Вы думаете, вас кто-нибудь выручит? Дупель-пусто. Части НКВД разоружены. По московским туалетам валяются трупы чекистов, которые пустили себе пулю в лоб. Никто вас не выручит, Лаврентий Павлович. А мне вы не позволяете.