Роскошь. Она давила со всех сторон. Стены украшали многочисленные картины и золочёные барельефы, на полу сверкал паркет, а под сводом потолка висела огромная многоярусная люстра.

Живут же люди…

А я?!

А я дышал и не мог нарадоваться этому. Жив! Ни боли, ни дискомфорта в груди.

Для верности я поднёс подрагивающие от волнения руки к самым глазам и убедился, что это не сон. Таких тоненьких и ухоженных пальцев у меня отродясь не было. Отдельный восторг вызвало то, что я по-прежнему мальчик. Каюсь, не удержался от проверки, попутно обнаружив на себе нечто вроде тонких трусов. Другой одежды не завезли, так что я смог рассмотреть ещё один концентрический рисунок прямо на груди, начерченный подсохшей кровью. Как будто пытались перерисовать пентаграмму из журнала «Сельский Оракул» по памяти.

В целом похоже, но выглядит откровенно так себе.

Ладно, чёрт с ней. Главное, что слюняво-подгузниковый период давно уже оставлен позади. Учиться ходить и писать стоя мне точно не придётся. Хотя взрослым меня тоже не назовёшь — рост гораздо ниже привычного. Хотя во мне почти метр девяносто было, так что тут спорно.

А вот что сразу же убавило градус щенячьей радости, так это рукоять узкого ножа, зажатая в руке. Вроде как, уже моей. На левой ладони как раз обнаружился небольшой порез. Ничего страшного — кровью не истеку, но паркет точно заляпаю. Вполне возможно, ею и разрисовывали мне грудь.

На тоненьком лезвии до самой рукояти были выгравированы похожие символы, что пульсировали вокруг.

— ЗАВЕРШИ РИТУАЛ!

Снова вспыхнуло, и передо мной возник щуплый паренёк, сидящий на кресле с вычурной резной спинкой. Наверняка одна эта штука стоит куда больше, чем моя комната в сгоревшем общежитии. Новоприбывший щеголял в точно таких же трусах и пентаграмме, но вместо ножа он держал в руках раскрытую книгу. И судя по всему, увлечённо её читал, не обращая на меня внимания.

Выглядел он не очень здоровым — тёмные круги под глазами, бледная кожа и болезненная худоба. А ещё у него были необычайно длинные рыжие волосы, которые почти касались плеч. Я невольно коснулся своей головы и обнаружил там точно такие же пакли. Происходящее всё больше озадачивало.

— ТЫ — ЭТО ОН! — подтвердил мои догадки голос. — ПРЕКРАТИ ЕГО СТРАДАНИЯ!

— Ножом, что ли?

— О БОГИ, ДА!

Мне показалось, или собеседник действительно начал выходить из себя?

— БЕЙ, НУ ЖЕ!

Я подошёл вплотную к пареньку, и он наконец-то соизволил оторваться от книги. Глаза у него оказались бледно-голубого цвета, с яркими искорками, блуждающими вокруг зрачка. Они выражали усталость и тоску, но всё равно были… Живыми.

— Ты сказал, что его разум угас, — припомнил я. — А он мало того, что в сознании, так ещё и читает.

— ОН БЕСПОЛЕЗЕН! — громыхнул голос особенно сердито. — НЕ ТЯНИ, ВРЕМЯ УЖЕ НА ИСХОДЕ!

— А знаешь… — произнёс я, вскинув клинок над головой.

Парень обречённо закрыл глаза, а по его щеке потекла предательская слезинка.

— …Иди-ка ты в баню!

Я схватил узкое лезвие за остриё второй рукой и со всего маха треснул его об согнутое колено. Клинок не выдержал и звонко хрустнул, рассыпавшись на куски. По ощущениям — будто сосульку разбил. Ногу обожгло ледяным холодом, но он быстро отступил.

— ГЛУПЕЦ!

Разрисованный пузырь вокруг меня лопнул, закружившись хороводом искрящихся снежинок. Падая на паркет, они тут же таяли без следа. А вот у меня на щеках отчётливо ощущалась сырость. Странно.

Парнишка бесследно исчез, оставив после себя лишь книгу на подлокотнике кресла, зато напротив меня появился статный мужчина в роскошном камзоле. Вот он идеально подходил всей этой помпезной обстановке, только выражение его лица не выражало ничего хорошего. Холёное лицо побагровело, гармонируя с волосами цвета мёда, губы плотно сжаты, а глаза старались прожечь во мне дыру.

Похоже, я его очень сильно расстроил своим отказом.

— Ну извини, ваше высочество! С убийствами, это не ко мне. Давай уже, отправляй меня обратно…

Услышав мою речь, щёголь удивлённо вскинул медные брови. Потом отрывисто произнёс какую-то тарабарщину, на что я смог только развести руками:

— Моя тебя не понимать, начальника! Нас немецкому в школе учили, а не вот этой ахинее. Фирштейн?

Мужчина озадаченно нахмурился. Судя по всему, «фирштейном» тут и не пахло, как и «андестендом». Но тут он опустил взгляд на рукоять ножа со сломанным лезвием и снова начал закипать.

Только до ругани на этот раз дело не дошло. Паркет подо мной внезапно взбрыкнул, едва не свалив с ног. На голову посыпалась золочёная пыль, а люстра под сводом тревожно закачалась. Аристократ, или кто он там, ненадолго прислушался к чему-то, а затем пошёл прочь, громко выкрикнув на ходу:

— Хивея!

Откуда-то из дальнего угла зала к нему метнулась шустрая тень, стремительно обретая объём. Я моргнуть не успел, как она догнала его и воплотилась в человека — невысокую девушку в просторном в чёрном платье с нелепым белоснежным передником впереди. Помимо него, крахмальной белизной отливали манжеты на рукавах и стоячий воротничок, а тяжёлые волосы цвета вороньего крыла оказались подвязаны кружевной косынкой. Я поднатужился и припомнил, что эта штука, вроде бы, называется «чепчик».