Шрифт:
Андрей послушался и лег обратно.
Страхи Анастасии Романовны ему были понятны. Однако только сейчас он о них задумался. Серьезно задумался.
С формальной точки зрения парень являлся обычным помещиком без рода и племени. Причем даже на поместной службе он стоял всего в третьем поколении, ибо туда поверстались его деды.
Откуда сами деды взялись?
По словам дяди Фомы – из удельной княжеской дружины. Но об этом не болтали, так как там была какая-то некрасивая история. Дядя и сам ее не знал, а дед молчал как рыба. Лишь по пьяни раз обмолвился. Так что для всех – Андрей слыл безродным помещиком. Удачливым. Славным. Но абсолютно безродным.
У него имелись определенные заслуги. Но главным его ресурсом являлась слава. Серьезная, громкая слава. Так себе подспорье. Парень прекрасно знал, что слава переменчива. И толпа требует постоянного свершения подвигов, дабы ты был ею возносим.
Скорее всего Царь с Царицей тоже это понимали. И максимум что ему тут грозило – ревность Государя. Поэтому он и держался подчеркнуто скромно.
Это первая сторона медали.
А ведь была и вторая, основанная на слухах.
Молва утверждала, что Андрей – князь Всеслав. И он был вынужден играть игру, чтобы и молву не разочаровать, и открыто не начать претендовать на признание. Ведь нет ничего более ужасного, чем разочаровать толпу, от которой ты зависишь.
После той беседы в Туле и последующей попойки князья более его не задевали. И общались. Нормально общались.
Это и радовало, и пугало одновременно.
Радовало потому, что травля – не самая лучшая вещь на свете. И жить в ее атмосфере такая мерзость, что даже врагу не пожелаешь. А пугало из-за того, что выглядело все так, будто бы они его приняли и признали. Неофициально. Неформально. Хуже того, парень только сейчас отметил важный пунктик. К нему практически никогда не обращались по имени. Обходились либо какими-то необидными словами заменителями, либо вообще аллегориями.
И вот это неофициальное признание, что произошло на глазах Царя, являлось очень опасным. Ведь в глазах высших аристократов парень уже выступал не безродным помещиком с окраины державы.
Теперь ситуация эта усугубилась еще и победой на судебном поединке. Года не пройдет, а о нем в самых пестрых деталях уже будет знать вся Русь и все окрестные земли. Ну и, само собой, не обойдется без упоминания того, что Андрей-то, на самом деле…
Так что Царица нервничала вполне обоснованно.
Иоанн Васильевич был достаточно умным и приятным человеком. Но слишком уж нерешительным, можно даже сказать, интеллигентным. Ведь «кровавым» или «ужасным» современники действительно опасных тиранов не рискнули бы назвать [63] . Просто потому, что те им быстро головенки бы открутили. Да и опричнину Государь завел не от хорошей жизни, а будучи не в силах иначе управиться с совершенно озверевшими и распоясавшимися аристократами.
63
Иоанн Грозный записывал в специальный поминальный синодик имена всех казненных по его приказу. И там, даже с учетом того, что они не полные, за все время правления Царя было казнено людей существенно меньше, чем было убито во Франции в одну только Варфоломеевскую ночь. Иоанн Грозный вообще на фоне современных ему монархов Европы выглядел на удивление мягким, гуманным и богобоязненным человеком.
И тут на сцену выходит лихой отморозок. Удачливый на войне. К такому обычно люди тянутся. Особенно в той связи, что аристократия на Руси была все еще воинской. И успех в военном деле ставила очень высоко. Во всяком случае в основе своей. Тем более, что парень, вроде бы, свой – Рюрикович, причем очень древний – правнук Владимира Святого. Пусть и в странном теле.
А ведь к этому еще и добавлялась популярность в войсках. Не во всех. Но в южных полках и среди столичных помещиков уж точно.
В общем – отчетливо запахло жареным. В очередной раз.
Беда еще заключалась в том, что Андрей уже себе не принадлежал. Он был заложником общественного мнения и образов, которые выдумывали себе люди. А они жили своей жизнью и мало поддавались управлению.
«Может быть действительно дать ходу?» – пронеслось у него в голове. – «Только куда?» – К Сигизмунду поедешь – он османам выдаст ради хорошего отношения. А до той же Священной Римской Империи, где люди с его репутацией были нужны, еще добраться нужно. Он ведь не один туда отправится, а с супругой беременной и дитем…
И чем больше Андрей думал, тем сильнее впадал в тихую панику. Потому что сам бы на месте Иоанна Васильевича по-тихому от такого проблемного парня избавился. Да, много всего знает. Да, много всего умеет. Но слишком уж опасен.
С такими мыслями он и заснул.
Но ненадолго. Пришел лекарь, чтобы обработать раны.
Не вышло.
Потому что Андрей, увидев, как тот полез грязными руками к ране, начал лечить его подручными предметами.
Пришлось возиться самому.
К счастью, рапира оставила аккуратные разрезы. И их сиделка смогла промыть соленой кипяченой водой. А потом насухо вытереть и добро перевязать чисто постиранными, прокипяченными бинтами. Она управилась как раз к тому моменту, как лекарь вновь явился, повинуясь приказу Царя. И они вступили в перепалку, за которой внимательно наблюдали зоркие черные глаза. Они же и за перевязкой наблюдали…
Глава 8
1555 год, 15 августа, Москва
Андрей с утра вновь обработал рану как посчитал нужным, с помощью приставленных к нему помощников. Перебинтовал. И опираясь на выданную ему трость, отправился на суд. Поединок поединком, а заседание суда так и не произошло, дабы закрепить и оформить результат того зрелищного кровопускания.
Его раны, что на руке, что на ноге, радовали аккуратностью и отсутствием рваных неровностей. Это серьезно облегчало их промывку и обработку.