– Да-да, конечно... А куда ехать-то, не далеко?

– До Твери электричкой, а там еще сто километров на автобусе.

– Понятно... Передавайте дела... Впрочем, нет, несите-ка всю документацию мне сюда. По срочным делам введите меня хоть немного в курс. шеф вдруг заговорил тоном ребенка, который очень боится остаться один, без взрослых...

Когда передача дел завершилась, шеф открыл свой сейф и, поколебавшись, достал несколько зеленых банкнот:

– Вот, Василий Николаевич, это вам от фирмы... примите мои соболезнования... и в память о моем отце.. он вас так ценил...
– шеф протягивал пять стодолларовых бумажек.

Этого момента Мельников ждал с внутренним напряжением, опасаясь, что шеф пожадничает или просто забудет и придется униженно напомнить. Что тот расщедрится на пятьсот баксов, он никак не ожидал - ну, сотня, максимум две. Ему даже стало стыдно, что всего несколько минут назад он думал о своем начальнике так плохо. Искренне поблагодарив, Мельников покинул офис.

2

С долларами ехать в деревню было, конечно, неудобно. Мельников часа полтора пробегал по обменным пунктам в поисках наивысшего курса покупки валюты. Поменял в подземном переходе на Лубянке.

В шесть вечера он наконец явился домой. Жена, начавшая собирать его в дорогу, сообщила, что сестра уже вернулась и ждет звонка.

– Дуня, ты получила телеграмму?
– спросил Мельников, как только сестра взяла трубку.

– Нет, наверное, мама только тебе послала... лишние деньги все-таки... Когда поедем-то, как думаешь? Завтра с утра лучше всего.

– Да, я тоже так думаю. Твои-то собираются?
– он задал сестре весьма щекотливый вопрос, так как не без оснований опасался, что ни один из троих внуков не изъявит желания проводить деда в последний путь и ехать им придется вдвоем.

– Ой, нет, Вась... Мишка-то только на работу устроился, сразу-то ему неудобно отпроситься, место потерять можно. А Валька-то, сам знаешь, всегда по весне болеет, а тут дорога... не осилит, сама сляжет. А твои как?

Сестра, конечно, лукавила. Скорее всего, ни ее двадцатидвухлетний сын, ни девятнадцатилетняя дочь просто не захотели в весеннюю распутицу тащиться за двести верст в глухую деревню. Но он не имел морального права упрекнуть сестру, так как и его домочадцы, жена и дочь, не выразили желания ехать хоронить явно зажившегося на этом свете родственника.

– Да тоже не могут, Дунь... У молодых жизнь - сплошные проблемы. Так что придется нам с тобой вдвоем ехать, - не стал вдаваться во внутрисемейные подробности Мельников.

Впрочем, сестра и без того помнила, как его жена после похорон своих родителей заявила, что следующие похороны, на которых она будет, - это ее собственные. Мельников и не надеялся, что жена поедет хоронить свекра, отношения с которым у нее были всегда натянутые, еще хуже со свекровью. У дочери своя семья, маленький сын, тоже не гладко в семейной жизни - нет-нет да и приедет или позвонит матери, поплачется, пожалуется на собственную свекровь, тесноту... Того и гляди совсем заявится.

Но больше всего его беспокоило сейчас другое. Завтра в дороге наверняка предстоит разговор с сестрой по поводу дальнейшего местожительства матери, ведь оставлять ее одну в таком возрасте в деревне нельзя. Так что предстояло забирать ее в Москву... У кого она будет жить? Конечно, можно поступить и так: мать попеременно будет жить то у него, то у сестры... Но Мельников все же надеялся, что сестра возьмет мать к себе... дочь как- никак. Ведь матери у дочери наверняка будет лучше, чем у снохи. Так-то оно так, но у сестры, что называется, "свой геморрой". Она вот уже почти пять лет живет без мужа, разведена, на шее двое взрослых, но неустроенных детей, сама безработная после сокращения, а у него, напротив, и работа, и заработок неплохой, и квартира просторная. В общем, разговор предстоял нелегкий.

Вечер прошел в сборах. Перед тем как ложиться спать, жена не удержалась и спросила насчет дальнейшей судьбы свекрови. Мельников вспылил:

– Я отца еду хоронить... понимаешь?! И ни о чем больше думать не хочу!

– Во-во, а потом сестрица твоя бедной да несчастной прикинется, и нам мать к себе брать придется, а тут и Ирка со своим семейством подвалит. Вот бедлам-то: и родители, и дети, и внуки, и правнуки - все в двух комнатах! слезливый голос выдавал нешуточное беспокойство жены.

Пасмурным утром Мельников встретился с сестрой на Ленинградском вокзале. Ее, как и его, никто не провожал. Черные платок и пальто... Немолодая женщина в трауре... Немолодая? Мельников всегда считал сестру молодой. Да и как же иначе, ведь между ними десять лет разницы. Он родился еще в военном сорок четвертом, а она в пятьдесят четвертом, и сейчас ей всего сорок пять. Хотя, конечно, смотрелась Дуня неважно для своих лет. Мельников удивлялся, как сильно укатала его сестренку Москва. Он часто пытался представить, что бы сталось с ней, не подайся она вслед за ним после школы в столицу. Как бы сложилась ее судьба и как бы сейчас она выглядела? А ведь какая была красавица: в меру рослая, фигуристая, а уж лицо... Лицом Дуня пошла в отца: приятная округлость, чистая кожа, голубые глаза. Не то что Василий, унаследовавший материнскую длиннолицесть и угреватость. Сколько парней (и каких!) бегало за Дуней в их родной Топорихе. Но крепко наказала жизнь сестру: москвич, за которого она вышла, оказался пьяницей и гулякой. А вот кое-кто из тех, кем она пренебрегла в свое время в Топорихе, вышли в большие люди, правда, не в Москве, а в Твери и Бежецке; но, как говорится, чем быть последним в Риме...