– Вот, посмотрите, до чего довели!

– Едва не залечили!

– Температура до сорока подскочила!

– Занесли, значит, инфекцию!

– Вам повезло почему-то, а я до сих пор...

Герой торопливо высказал сочувствие и обратился к своему преемнику, молча лежавшему на койке во все время этих излияний.

– Здравствуйте, Иоанн Ипатьевич, - на предельной бодрости приветствовал Герой.

– О, здравствуйте-здравствуйте! Вы не представляете, как я рад вас видеть - как живое воплощение. Здоровы, бодры. А я немного здесь подзадержался.

– Да что вы? Неужели что-то осложнилось?

Тем более, осложненный сосед рядом, как не заразиться - если не бациллами, то неудачливостью?

– Ну не то чтобы осложнилось. Просто медленно зарастает. Все-таки годы, понимаете ли. Да и кто знает: если специфическая интоксикация имеется, вообще заживление медленное.

Шуберт не решился выговорить "раковая интоксикация"

Герой поспешил приободрить старика:

– Нет-нет, я думаю - просто возраст. Всякая онкология, я слышал, истощает, а вы совсем не истощены.

– Я тоже надеюсь. Тем более, меня уже, собственно, собираются выписывать. Несколько дней собираются. Потом, правда, пошлют обследоваться в онкологический. Вы обследовались в онкологическом?

– Нет. Зачем это нужно?!

– Ну как же. А вдруг где-то - затаилось?

Не она-опухоль, не он-метастаз, а нечто среднее - страшное, неназываемое, в среднем роде: затаилось! Чудище обло, огромно, стозевно...

– Верьте в лучшее, Иоанн Ипатьевич.

Вошла седенькая бестелесная женщина, посмотрела светлыми глазами - и Герой сразу понял: жена академика.

– А это моя Маша. Мария Игнатьевна.

"Ипатьевич", "Игнатьевна" - даже звучало как-то едино.

– А это, Машенька, молодой человек, которому делали такую же операцию, как мне. Видишь, какой бодрый.

– Ну и прекрасно. И ты будешь таким же бодрым, я уверена... Представляешь, опять этого Заботкина нет на месте!

– Такая фамилия, а заботы не дождешься от него.

– А что такое? Может быть, я могу?

Целеустремленность сделала Героя проницательным: явилась возможность оказаться нужным академику. А тот потом не откажет - из благодарности.

– Представляете, молодой человек, - объяснила Машенька (к ней шло уменьшительное, несмотря на седины), - уже можно нам выписываться, но я не могу Иоанна Ипатьевича увезти. Он уже на пенсии, числится только консультантом, но все равно в его институте обещали машину - и тянут. То нужна была директору, то сломалась. Теперь не могу застать этого Заботкина. По-моему, он от меня бегает. Ученику одному позвонила: уехал в Лондон. Другой обещает уже третий день. А такси теперь - вы ж понимаете... Здесь терпят, потому что Иоанн Ипатьевич еще довольно слабый, ну и возраст. Но уже неудобно.

– Так я вас прямо сейчас отвезу!

– Вы на машине?

– Ну да.

– Но с какой стати? Неудобно! Незнакомый человек.

– Считайте, уже знакомый. И я, при всем своем человеколюбии, зашел к Иоанну Ипатьевичу, представьте себе, по делу.

– Неужели кому-то до меня есть еще дело?

– Есть и даже очень. Собирайтесь, я подожду в коридоре. А о деле поговорим уже в вашем кабинете.

Академик - на такси экономить приходится. Вот и весь итог семидесяти или больше лет - и пары сотен трудов, наверное. Герой правильно сделал, что вовремя сменил ориентацию!

В машине старички ахали, удивлялись мягкости хода - до сих пор, небось, только на институтской "волге" ездили. Герой посматривал покровительственно. Какая разница - академик или плотник? Важно, что слабый, бедный, больной старичок. Пара старичков.

В квартире у академика Героя с бесконечными благодарностями и извинениями, что задерживают занятого человека, усадили ждать в столовой. Ощущение было, словно оказался в антикварном магазине: резной буфет, стулья с выгнутыми спинками и шелковой обивкой - смешно подумать: уж не гамбсовские ли?
– стол покрыт тяжелой малиновой скатертью с бахромой. На окнах такие же портьеры, на стенах темные картины в золоченых рамах. Но все это великолепие, казалось, требовало подробной реставрации, а для начала, может быть, элементарного пылесоса.

– Ну вот, извините, пожалуйста, надо же переодеться после больницы.

Теперь на Шуберте был роскошный, когда-то стеганый халат, да жаль, изрядно траченный то ли временем, то ли молью, и черная вполне академическая камилавка, в какой снимался на старинных фотографиях или даже дагерротипах его учитель и еще дореволюционный академик Фаворский. Камилавка очень соответствовала будущей пятиугольной шапочке и прочей академической униформе, задуманной Героем, так что он как-то сразу уверился в успехе своего посольства.