– Да мне… – промямлил я. – Как-то…

– Заходи, заходи! – старый художник вцепился в меня и затащил на свою жилплощадь. Я не оказал сопротивления, будучи растревожен неожиданной встречей с «девочкой из телефона».

– Гости у меня редко бывают, – не отпускал Юрий Михайлович. – Сам понимаешь, угостить нечем! Хозяйки нет, а я только яичницу умею. Зато найдется, чего выпить! Посидим, погутарим…

В гостиной я застал всего двоих – добродушного, румяного толстяка Жагрина, ваятеля, прописанного этажом ниже, и жеманную, слегка мужиковатую особу бальзаковского возраста, проигравшую битву со временем, но еще не сдавшуюся. Кричаще-яркая помада, длинные волосы, крашенные в радикальную черноту, батник той же кромешной расцветки и алые брюки лишь подчеркивали прожитые годы, зато подходили к имени – особу звали Ада. Занимая незаметную должность, Ада вращалась где-то в высших сферах – то ли на Старой площади, то ли на Смоленской.

– Антон! – тонко вскричал скульптор. – Как жизнь молодая?

– Проходит, Иван Иваныч, – улыбнулся я.

– Непорядок! – Жагрин перевалился через пухлый подлокотник, и спросил придушенно: – Познакомить с хорошей дивчиной?

Я фыркнул, Ада поджала губы, а Кербель всплеснул руками:

– Ваня в своем репертуаре! Антоша, Адочка, не обращайте внимания на этого престарелого сатира!

Скульптор кис от смеха и вяло отмахивался.

– А мы с ним похожи, – низковатым голосом вывела инфернальная особа, закуривая длинную и тонкую сигаретку «Пэлл-Мэлл». – Оба бесимся, не желая признавать очевидное. Врем себе, будто лето продолжается, хотя уже и дожди прошли, и листва долой… Снег скоро, – ее лицо искривилось на миг, выдавая морщинки. – Старость… Мерзость…

– Ах, Адочка… – затряс головой хозяин квартиры. – Сам такой! Всё, знаете, подсчитываю, сколько еще протяну. Десять лет? А вдруг и двадцать не предел? Доживают же люди!

– Какое гнусное слово – дожитие… – Ада нервно втянула дым и резко выдохнула его.

– Закрыли тему! – решительно заявила Лида, появляясь с подносом в руках. – Кыш, негатив!

Она выкладывала на стол нарезку, хлебцы, еще что-то, такое же немудреное, а я пристально вглядывался в черты милого лица, в дразнящие изгибы фигуры, пытаясь понять – и принять.

Изящное платье до середины бедра молодило Лиду еще больше – она походила на старшеклассницу-выпускницу. И блеском глаз, и гладкостью щек, и узостью талии. Девушка двигалась точно и стремительно. Взмах руки – поворот головы – улыбка – взгляд – шаг – наклон… И всё сливалось в очень естественный быстрый танец, завораживавший неслышным напевом.

– А Эдика когда ждать? – осведомился Кербель, неуклюже пытаясь помочь. – Я его с самой свадьбы не видел, год уже, или больше…

– И не увидишь! – сообщила Лида с коротким смешком. – Ты был прав, дед, мы с ним не пара.

– Разве? – промямлил старый художник. – Я, вроде, ничего такого не говорил…

– Ну, значит, думал! – отмахнулась девушка. – Слишком разные мы. Мне хочется к морю, в горы, да просто прогуляться, с друзьями посидеть, а Эдька с дивана бы не слезал! Придет на работу – плюх в кресло. Возвращается домой – плюх на диван! И за газету – нырь! Всё в своей «реал политик» ковыряется. Дед! – она мимолетно прижалась к Кербелю. – Ты только не переживай, ладно? Детей у нас, слава богу, нет, а любви и не было. Вон, я еще когда Адочке говорила, что не замуж хочу, а за границу! Всё, хватит с меня, насмотрелась на загнивающий империализм… Так, дед, наливай!

Малость подвисший Юрий Михайлович засуетился, выставляя на стол бутылки с яркими и блёклыми наклейками.

– «Дви-ин»… – заворковал Жагрин, живо подставляя рюмку.

Струя цвета крепкого чая плеснула на донышко, улеглась, качаясь на два пальца.

– Адочка, тебе чего-нибудь послабже?

– И послаще! – томно отозвалась гостья.

– «Бастардо»!

Костлявая лапка Ады приняла полбокала красного.

– Антон?

– Я не пью.

– Ну уж, нет уж! Пьют все! – энергично выразилась Лида. – Иначе я с тобой не танцую!

Угроза возымела действие – у меня в руке очутилась рюмка с коньяком.

– За встречу! – воскликнула девушка.

Поплыл хрустальный звон. Кербель живой и его портрет подмигнули мне разом, и я обжег горло первым глотком, с удовольствием ощущая, как греет «Двин» и горячит. Наспех соорудив бутербродик, закусил и отдышался. Хорошо пошло.

Жагрин от коньяка спикировал в минор, стал ныть Юрию Михайловичу, хлюпать и ябедничать на «проклятых интриганов, оккупировавших Дома творчества», не пускающих «истинные таланты» не то, что в Хосту, но даже в Сенеж. Кербель рассеянно кивал ему, благодушествуя, а я всё поглядывал на его внучку.

Лида подсела к Аде, щебеча про брючный костюм «оттуда», про платьица из кримплена да трикотина, и вдруг всплеснула руками.

– Дед! – гибко поднялась она. – Совсем забыла… Я ж тебе костюмчик привезла! С Олд-Бонд-стрит!

Сбегав в соседнюю комнату, Лида вернулась с большой яркой коробкой.

– Примерь! – приказала она. – Должен подойти.

– Лидочка, – зажурчал Кербель, – ну зачем? Это же дорогая вещь!

– Я, конечно, тряпичница еще та, но помню, какое ты мне платье на выпускной подарил. Меряй, кому сказала!