Шрифт:
– Скажи сразу, – перебил я ее. – Вернуться в будущее точно не удастся?
– Точно, – сникла девочка из телефона. – Этот гаджет – отработанный материал, он для одноразового использования. И был настроен на тебя лично. Даже моя внешность сгенерирована по тому женскому фенотипу, который закодирован в твоих генах, как идеальный.
Я хмыкнул и покачал головой.
– Надо же… А Светлана, выходит, не дотягивает до совершенства?
– А кто сказал, что идеал обязательно в единственном числе? – улыбнулась Илана. – Ну, и напоследок… Я тут кое-что перепрограммировала… Короче говоря, ты теперь сможешь отправлять коротенькие сообщения в будущие соцсети. «Твиттер» или «ВКонтакте». Твитнешь – и через три-четыре дня получишь ответ. Такие уж скорости в темпоральном поле. Константы! А твой ник все тот же – «Severus»…
Вяло колотившееся сердце вдруг забухало в груди. Зареяли смутные надежды…
– Только будь осторожен! – посерьезнела софтботиня. – Тебе ничего не грозит, но ты можешь случайно подставить Светлану.
– А я не буду прямым текстом, – мотнул я головой. – Мы со Светой переписывались на вымышленном языке… Да какой там язык! С полсотни слов надергали отовсюду, напридумывали, нам хватало. Я пишу ей: «Айо ахава сине», что значит «Я люблю тебя», а она отвечает: «Айо тоо ахава сине, оччи ахава!» – «Я тоже люблю тебя, очень люблю!»
– Здорово… – потянула Илана впечатленно, и тут же встрепенулась. – Всё, всё, меня нет!
Экран усыпался иконками. Облизав губы, я прижал пальцем птичку. Поймет ли Света, от кого? А если поймет, поверит ли? Разволновавшись, я набрал то, чего требовала душа: «Ахава сине».
Глава 3
Москва, Кремль, 26 января 1973 года. Полдень
– И еще вот здесь, Леонид Ильич… – хрипловатый голос Черненко журчал весенним ручейком. – Документ хорошо отработан, всё, что надо, прилагается…
Брежнев тупо кивнул. Подвел ручку к графе, куда услужливо ткнул пальцем Костя, и расписался. Попрощался он вялым кивком – язык слушался плохо.
Кабинет опустел, впуская вороватую тишину. И останавливая время – воздух звенел замершими секундами.
Леонид Ильич сфокусировал взгляд на «рогатых часах» – с тускло блестевшим штурвальчиком. Сколько? Двенадцать ровно?
А спать тянет, как в полночь… И знаешь, ведь, что не заснешь, а тянет.
Генсек опустил тяжелые, набрякшие веки. Нервничаешь вечерами, пока Ниночка не заворкует, не сунет тайком таблетку заветную. Химический отбой…
И ты засыпаешь… Валишься в черный глухой провал, как в топь. Бульк! – и сплывается потревоженная ряска… Даже кошмары не снятся!
А к подъему в голове отстаивается проклятая желтая муть. Тяжелая, вязкая – мысли не текут, не ползут даже. Жужжат, как мухи на липкой ленте, и ни с места. Брежнев длинно вздохнул.
Все люди, как люди – у них утро вечера мудренее, а ты глядишь на мир, как сквозь закопченное стекло, мычишь онемевшим языком. «Сиськи-масиськи…»
Брежнев неуклюже поднялся, обошел стол, задевая за углы. Надо потерпеть еще часика два-три… Трясущийся желтый студень растопится и стечет, оставив по себе застарелую усталость. А вечером… Ниночка отмерит дозу.
«Сегодня пятница… – вяло притекла думка. – На охоту съездить… Взбодриться… Выдохнуть эту желтую мерзость до конца, отряхнуться до самого донышка… На кабанчика схожу… Да…»
Отерев лицо, Леонид Ильич с тоской глянул за окно. На шпиле Троицкой башни радостно краснела звезда.
Чистые пруды, 30 января 1973 года. После работы
Я меланхолически брел по бульвару, мечтая о тарелке горячего борща, желательно с фасолькой и чесночком. И с ха-арошим ломтем свежего «Орловского», хрупкую, духовистую корочку которого хочется обгрызть прямо в булочной.
«Надо в „Прагу“ заскочить, тортик взять в кулинарии, – плавно потекли хозяйственные мысли. – И полуфабрикатов. Котлет или шницелей. Лучше котлет…»
Даже в конце рабочего дня аллея, окаймленная ажурными коваными решетками по колено, была малолюдна. Заснеженные деревья искрились, будто огромные ветки отбеленного коралла. Индевеющие стволы почти не прятали молочную гладь пруда, за которым тянулись вверх этажи будущего «премиум-класса».
Моим вниманием завладел одинокий живописец, пристроившийся с большим этюдником в сторонке, чтобы никому не мешать. Это был капитальный старик в теплых бурках и роскошнейшем тулупе с почти выведенным клеймом «МО» на спине, а его седую голову венчал невообразимый малахай.
Стоял легкий морозец, но старикан, натянув перчатки, вовсю орудовал кистью – мазки были редкие, вразброс.
– На холодине? – восхитился я, не сдержавшись. – Красками?
– Ага! – жизнерадостно ответил дед, отстраняясь, чтобы полюбоваться этюдом. – Я сначала карандашами, быстрая такая зарисовочка, а потом уже кистью кое-где, лишь бы цвет было видно. Что-то вроде полуграфического форэскиза!
– И не застывает? – подивился я, кивая на палитру.
– А я приспособился! – хитро заулыбался старик, раздвигая холмики щек, алевшие румянцем, как грудки упитанных снегирей. – Тюбики у меня в пакете за пазухой, а под палитрой – резиновая грелка!