Побежал дальше.

…Не по сезону теплый осенний день. Самый конец октября. На небе — ни облачка, только садящееся солнце светит из-за спины, оставляя на зеленом газоне угловатую тень трибун. Воздух по-осеннему прозрачен и свеж. Я на середине Западной трибуны, рядом со мной — мои друзья. Все немного поддатые и возбужденные. Мне двадцать два или двадцать три года, не помню толком. Зато тот день помню во всех деталях.

Последний, решающий матч сезона. Нам достаточно сыграть в ничью, чтобы впервые в истории войти в тройку лидеров. Сталелитейщик забит до отказа. Трибун не видно вообще. Только огромная колышущаяся масса людей, которая, кажется, вот-вот выплеснется за края. Белая, синяя, зеленая. Развеваются огромные флаги, бьют барабаны, гудят дудки со всех сторон. Над стадионом висит многоголосый слитный гул, то усиливающийся и быстро набирающий мощь, когда команда атакует ворота соперника, то разочарованно стонущий и матерящийся, если атака захлебывается или мяч летит мимо. Сорок тысяч человек, объединенные общим порывом, сливаются в какой-то огромный организм, синхронно дышащий и чувствующий. Мое я блаженно растворяется в этом организме, ощущая необыкновенное родство с тысячами незнакомых людей вокруг.

Наша команда, словно физически подталкиваемая в спину мощным ревом болельщиков, обрушивает на противника атаку за атакой. Страсти накалены до предела. По трибунам, не останавливаясь проходит волна за волной. Завораживающее, фантастическое зрелище! Волна доходит до нас, и мы со счастливыми воплями вскакиваем, поднимая руки с флагами, а потом опять садимся в ожидании следующего гребня. Радостный, веселый азарт накрывает прямоугольное поле, будто купол. Солнце медленно садится, зажигаются яркие огни осветительных мачт. Игроки на поле начинают отбрасывать по четыре тени.

И под самый конец игры в наши ворота влетает мяч. Многотысячный разочарованный стон, несколько секунды тишины, а потом самые горячие и неунывающие мужики на Восточной снова разгоняют волну, и поле накрывает еще большее облако азарта и надежды. Первая добавленная, вторая…

Гол!!! Это невозможно передать словами, это можно только испытать самому. Стадион встает в едином порыве и орет во все глотку. Мы подпрыгиваем, размахиваем руками, обнимаемся друг с другом и с незнакомыми людьми на соседних рядах. Сейчас мы все — братья и сестры. Сейчас мы все — одна большая счастливая семья…

Почему-то вспомнился именно этот день. Может быть из-за невозможного, доведенного до полного абсурда контраста чувств и эмоций, связанных со стадионом тогда и сейчас.

Бездонно-прозрачное голубое небо и низкая серая мгла, перечеркнутая темными кривыми, словно вырезанными из картона, трассами туч. Яркие трибуны, заполненные тысячами живых, нормальных людей и пустые, ободранные железобетонные гребенки рядов без единого сидения, уходящие вверх, которые больше никогда не заполнятся. Радостный гул и крики толпы и мрачная, ватная тишина и пустота. Счастье и восторг. Беда, ненависть и страх. Свет и тьма. Жизнь и смерть…

Я медленно шагаю по сухой желтой траве газона, на котором белеют остатки разметки, к центральному кругу. Все мое оружие осталось за спиной, сваленное в кучу около углового флажка. Точнее около того места, где он когда-то торчал. Помнится, сидя на трибуне, всегда хотелось оказаться внизу, на самом поле. Посмотреть на стадион глазами игроков.

Вот и оказался. Только смотреть особо не на что.

С трех сторон нависают пустые серые ярусы трибун. Западная, Восточная, Северная. Вместо Южной — чернеет выбитыми проемами окон административно-бытовое здание, где располагались раздевалки для команд, пресс-центр, а наверху висело огромное электронное табло. Оно и сейчас там висит. И даже работает. Светится надпись «……….. (……) — Спартак (Москва) 0–2» Название нашей команды почему-то не написали, так же, как и фамилии забивших голы игроков. Зато эмблема областной администрации сверкает и режет глаза, словно только что покрасили. По-моему, самые яркие цвета, которые я видел за все время в мертвом Городе. Вот сволочи, даже здесь себя пропиарили… Мачты освещения, закрученные в спирали, слепо светят в разные стороны неоновыми огнями.

Стадион, конечно, не совсем пустой, иначе зачем мне было бы по нему шляться, да еще без оружия. На крайних верхних углах Западной и Восточной трибун неподвижно стоят высокие темные фигуры в городском камуфляже и бронежилетах. Угловатые, чем-то похожие на мутировавших богомолов. В руках снайперские винтовки. Все четыре ствола направлены в мою сторону. Злобные и давно нечеловеческие глаза припали к оптическим прицелам, в перекрестье каждого из которых, я думаю, находится моя глупая голова…

А в центральном круге поля, прямо в том месте, где судьи перед матчем подкидывали монетку, застыл пятый, главный Урод. Таких я еще не видел. Рост — далеко за два метра, плечи и спина, размером с капот внедорожника, руки до колен. Большой мальчик. Сразу видно — командир. Тот самый Иван Петрович. Садист, людоед, некрофил и просто — хороший человек!

А рядом с ним — моя Настя… Бледная, под глазами круги, но живая и вроде бы даже невредимая. Это хорошо! Это — главное.

Вот такая расстановка игроков на поле. Неожиданная для меня и очень неприятная. С вероятностью девяносто девять и девять десятых процента можно предположить, что счет, высвеченный кем-то на табло, уже отражает результат грядущего матча. Причем Спартак — явно не мы с Настей…

Когда я, наглухо блокировав все мысли, крался вдоль касс стадиона, то, если честно, вообще не знал, что буду делать дальше. Штурмовать, взрывать двери или просто постучаться и попросить открыть? Присутствие Уродов ощущалось, но как-то не явно. Словно издалека. Я долго осматривал в бинокль стадион и окрестности, но ни малейшего движения не обнаружил. Зато обнаружил их логово.

Приличная часть подтрибунного пространства в глубине, за рядом внешних колонн, была заложена кирпичом. Причем заложена от души. Судя по внешнему виду кладки, толщина стены — не меньше двух с половиной кирпичей. Из нее наружу частой сеткой торчат толстые арматурины. Массивная стальная дверь. Такую хрен взорвешь. Во всяком случае моими гранатами точно бесполезно. Над дверью что-то нарисовано. Я подкрутил оптический зум, приблизил. Намалевано грубо, но узнаваемо. Треугольник с глазом, точно такой же, как у нас в подвале Сарая. Рисовали похоже кровью. Длинные грязно-багровые потеки темнели под рисунком и на поверхности двери.