Цулукидзе снова дернул кончик усов, сощурился, обдумывая слова пациента, и чему-то удовлетворенно кивнул. Пружинисто встал и произнес:

— Что ж, я вас понял. Ложитесь отдыхать. Спите хорошо? Или провести сеанс здорового сна? Уснете крепко и без сновидений.

— Не стоит, профессор, — улыбнулся Владимир. — Я, как бывалый солдат, засыпаю мгновенно, пока есть возможность.

— Смотрите сами, — с нотками сомнения произнес Цулукидзе, останавливаясь в открытых дверях. — Если захотите прибегнуть к магической терапии — стучите в комнату номер пять. Я там живу.

— Спасибо, Захария Никандрович, — кивнул Владимир, провожая профессора. Закрыл за ним дверь и медленно, расстегивая рубашку, проковылял к окну, за которым уже сгустилась ночь, разбавленная коктейлем разноцветных рекламных огней, сверканием уличной иллюминации и густым запахом черемухи и молодой тополиной листвы.

Ему не было страшно. Страшно и хреново было в лесу, когда он истекал кровью и орал, глядя на обрубок ноги, пока не потерял сознание. Владимир, вспоминая залитое слезами лицо Марины, когда услышала долгожданные слова признания, пообещал себе, что последует совету отца и даст вассальную клятву Назарову. Вот только жить он будет своим умом, не поддаваясь искусу предать человека, протянувшего ему руку помощи, ничего не требуя взамен. Это у отца сразу возникли комбинации и стратегии. Может, оттого и сильны Строгановы, что стараются извлекать пользу для своего рода даже из благих дел? И как потом смотреть в глаза Назарову, играя краплеными картами?

— Себе оставлю доброе имя, друзьям — пользу[1], - прошептал Владимир, прижавшись лбом к прохладному стеклу. — Ты только сделай то, что обещал, Никита. А я умею быть благодарным.

[1] Несколько измененный девиз Строгановых «Ferram opes patriae, sibi nomen» — Отечеству принесу богатство, себе (оставлю) имя. Здесь Владимир находится на нравственном распутье, внутренне не соглашаясь с политикой своего отца использовать Назарова как инструмент в борьбе со своими конкурентами, внедрившись в его клан.