— Правда-правда, все хорошо.

— Хорошо? — переспросила я, чтобы выиграть время.

— Конечно. Вы вернулись.

— Правда?

— Воистину. Клянусь.

Он смеялся, этот обходительный попутчик. Я не смотрела на него, если не считать первого взгляда, мимолетно брошенного спросонья, и ничего толком не разглядела. Лишь, то, что он молод. Мой сверстник?

Теперь мне придется быть предельно осторожной.

— Так-то лучше, — продолжал незнакомец. — Могу ли я что-то для вас сделать?

— Что именно? — нет уж, я не позволю заморочить себе голову.

— Скажем, принести бренди.

— Нет, спасибо.

— Вам нужно зацепиться за что-нибудь, а то вы все еще не верите, что сон позади. Иногда и мне снится такое.

— Откуда вы знаете, что мне приснилось?

— Что-то плохое. Бросьте, мне ли не знать, — голос его был теплым и мелодичным. Прокофьев мог бы написать арию для такого голоса. — В прошлом году мы с братом жили на Вулкане Желчи. Я тогда подсел на мескадрин… (Это еще что такое? Наверное, какой-то наркотик…)

Незнакомец принялся рассказывать мне, как старший брат спас его, сидел с ним, держал за руку, помогал вновь обрести почву под ногами и прогнать кошмары, укачивал его, как ребенка. Потрясающе.

— Я не стыжусь рассказывать вам об этом, — продолжал молодой человек, по-прежнему прячась в тени. — Нам нечего стыдиться.

— А мне стыдно. Стыдно и страшно.

Синдром маневра уклонения. Мне казалось, что я увернулась, но снаряд все равно летел прямо на меня. Желая уклониться, я поймала его — голыми руками, без перчаток.

— Если не хотите бренди, как насчет фруктового сока со льдом?

Я еду на похороны. Лишние покойники ни к чему.

— Хорошо. Заранее спасибо.

Незнакомец отошел к автомату с напитками, и я смогла рассмотреть его. А потом мы стали пить холодный сок, и я продолжала его разглядывать. Он был обласкан солнцем — даже здесь, в салоне, глубокой ночью. Легкий бронзовый загар Нового Марса, который был недоступен мне даже от ультрафиолетовых ламп. Глаза и волосы незнакомца, как и мои, были темными, а прическа — достаточно длинной, как водится среди юных поэтов и мечтателей. Одет он был нарочито небрежно, но добротно, а вокруг шеи лежала одна из тех золотых удавок, которым фантазия ювелиров придала облик змей с узкими смертоносными головами и глазами-каменьями.

— Надеюсь, вы не сердитесь, что я заговорил с вами, — продолжал он.

— Не сержусь.

— Хочу сделать еще одно признание, — он смущенно опустил ресницы, и мне почему-то стало грустно. Я ощутила себя старой, унылой, усталой и одинокой. — Я наблюдал за вами, пока вы спали. Я хотел заговорить с вами, когда вы проснетесь, но тут вам приснился кошмар…

Сок оказался весьма хорош — такой холодный, что даже кончик языка покалывало. Как от шампанского, наверное, хотя я никогда его не пробовала. Но как такое может быть?

— Видите ли, я хотел поговорить с вами…

Да, вижу. Знаю.

Я подумала о старинных куклах, которые могли говорить «мама». В наши дни все куклы — роботы. Они могут делать все, что запрограммирует ребенок — есть, спать, плакать, танцевать, ходить на горшок, рассказывать сказки. И так же, как эти куклы, люди, если их правильно запрограммировать, будут делать… все, что угодно.

— Недавно у меня умерла родственница, — объявила я без всякого выражения, опуская стакан с соком.

— Прошу прощения…

— Мы были очень близки. Моя очередь приносить извинения, но я сейчас не лучший собеседник. Мне хочется побыть одной.

Как трудно было это сказать. Вы будете смеяться, но действительно трудно.

— Хорошо, — кивнул незнакомец. — Конечно.

Он встал. Глаза змеи на его шее были сапфировыми, и мне показалось, что в них сверкнуло понимание. В его же глазах по-прежнему сияла невинность.

— Меня зовут Сэнд… Полностью — Сэнд Винсент, если вам это интересно.

Магическая формула — обмен именами. Но я лишь улыбнулась ему в ответ, так натянуто и холодно, как только смогла — и он ушел.

Их так легко подманивать. Они — словно металлические опилки, притягиваемые магнитом, а магнит — это я. Все эти парни на залитых неоновым светом улочках Озера Молота семь или восемь лет назад… Тогда мне было шестнадцать-семнадцать… «Эй, сестренка! Эй, крошка!»

В этих проклятых холмах все еще водятся волки!

Звуки выстрелов, огни на гребнях, запах электрических разрядов.

Я глянула на часы над входом в салон. До Ареса оставалось меньше часа. Я не засну до самой посадки.

«Жук» из Брейда приземлился на посадочной полосе терминала Клифтон. В Ареспорте целых двадцать семь посадочных полос. Арес — большой город, хотя, конечно, не такой огромный, как Доусон или Фламинго на севере.