– А Келли-Энн дома?

Плечи горят,

снимаю рюкзак.

– Келс? Не-а.

Сомневаюсь, что мы ее снова увидим.

Свалила, и вроде как – насовсем.

Мужчина поднимает с коврика рекламу,

просматривает,

выходит из квартиры,

опускает всю пачку в мусорный бак.

– Она в Абердине.

Работает продавцом. Задолжала мне за квартиру.

Он ковыряет в ухе, разглядывает свой палец,

как будто наковырял что-то интересное.

– А ты позвони ей. Может, ответит.

– Да, конечно.

Не стану же я говорить,

что Келли-Энн давно мне не отвечает.

Звонить? Да какой смысл —

если она в Абердине,

а я приехала в Корнуолл.

Между нами вся страна.

– Что, проблемы?

Мужчина смотрит на мой рюкзак.

– Я, наверное, пойду, – говорю ему.

– Тебе есть куда идти?

Смотрит будто бы даже с участием.

Кошка трется ему об ноги.

Не знаю.

Но не домой,

Уж точно не домой.

Легонько трогаю

щеку

кончиками

пальцев.

До сих пор горит.

Сумерки. Грохочут фейерверки,

в воздухе пахнет порохом,

хотя до праздника Гая Фокса еще больше месяца.

Прямо передо мной

между двумя рядами палисадников

посыпанная гравием дорожка;

карта гугл показывает – нужно

повернуть направо, но

я срезаю путь, иду обратно в город,

вниз к морю.

В одном дворике

стоит теплица с покосившимися окнами.

В другом —

сложены в кучу игрушки.

В третьем —

стоят вперемешку складные столики и шезлонги.

А во дворе, что ближе к концу переулка, —

ветхий сарай.

Дверь приоткрыта,

стоит в тени заброшенного дома.

В доме свет не горит.

По окнам, как кружево, вьется плющ.

Я пролезла через дырку в ограде,

толкнула дверь в сарай,

проскользнула внутрь.

Какие-то ржавые банки с краской,

остатки цемента в разорванном мешке.

На крючках висят инструменты;

единственное окошко

завешено рваным кардиганом.

Можно подложить под голову куртку вместо подушки.

И лечь, уперевшись ногами в дверь.

Бывают пристанища и похуже.

На всякий случай проверила телефон.

Звук, конечно, не выключала,

и сразу бы услышала «би-ип»,

но от Келли-Энн – ничего.

И от отца ничего.

Пытаюсь улечься.

Представляю себе – завтра будет солнечный день,

и молюсь: поскорей бы уснуть,

пока не наступила глубокая ночь

и я буду бояться —

не крыс, не мышей, —

а вдруг они ночью

куснут обожженную щеку,

для них это будет как мясо на гриле,

мягкое, так легко его грызть…

а – людей.

Вот кто может обидеть,

а девчонка уже нахлебалась.

Сижу на корточках,

одна,

в темноте.

Беру в руку ржавый гаечный ключ,

да – довольно тяжелый,

и что есть силы

замахиваюсь

на невидимую опасность.

Пусть только войдет кто-нибудь!

Ноет щека.

Бросаю гаечный ключ, закрываю глаза.

Телефон молчит.

Шорох, шорох за дверью сарая.

Сапоги по гравию?

Снова сажусь, удивляясь, что все же заснула.

Дверь скрипит.

Я тихонечко вскрикнула…

Медленно, крадучись