Ноги мои слабели и двигались, не подчиняясь приказам мозга, но разум все еще оставался ясным, и я решительно направился к мечети; я даже перебрался через высокую стену, чтобы не обходить ее, рискуя потерять из виду единственный ориентир. Я легко перемахнул через преграду и оказался в залитом лунным светом мире, который мог изобразить какой-нибудь кубист. Когда рассвет стал бледно-голубым, я увидел, что эти безумные угловатые конструкции составлены из каменных блоков, которые сваливали здесь на протяжении долгого времени, разрушая здание в поисках строительных материалов, сокровищ или бессмертной славы. Спотыкаясь об огромные камни, я наконец заметил высокие колонны самого храма и ступил, как мне показалось, на твердую поверхность, но тотчас повалился вперед и с громким криком приземлился на обломок колонны, лежавший там, где его оставило время либо какие-то давние или недавние вандалы. Мой крик эхом разнесся по всему храму, превратившись в странную, почти сладостную мелодию, в которой сочетались невинность и скорбь — как будто ребенок оплакивал свою неизбежную смерть. Звук собственного голоса заставил меня содрогнуться от ужаса. Мое сердце забилось быстрее, паника усиливалась, и я поднялся на ноги и помчался вдоль длинного ряда темных сфинксов к воротам, через которые я перепрыгнул, пока сонный сторож кричал на меня на арабском. Над рекой зарозовел рассвет, и пальмы из черных стали темно-зелеными; отовсюду послышалось птичье пение. Вода делалась все светлее и ярче, птицы уже носились над ней в легком тумане, а белые паруса колыхались под слабым прохладным бризом. Лестница «Зимнего дворца» напоминала древние чудеса. Я услышал призыв муэдзина к первой молитве. Я знал слова наизусть. Allah akhbar, Allah akhbar. Ash’had an la ilah ilia ‘llah we-Muhammad rasul Allah. Ash’had an la ilah ilia ‘llah we-Muhammad rasul Allah. Hay’y ila s’salat hay’y ila l-felah. Hay’y ila s’salat hay’y ila l’felah. Es-salat kher min en-num. Es-salat kher min en-num. Allah akhbar. Allah akhbar. La ‘llah ilia ‘llah [486] . Молитва лучше, чем сон. Нет бога, кроме Бога. Возможно, первая из этих мыслей вызывала у меня протест, когда я вошел в отель — как раз вовремя, чтобы увидеть, как все мои коллеги, даже Эсме, собираются позавтракать. Вспомнив о своих профессиональных обязанностях, я успел вернуться на корабль, вымыться, переодеться, запастись наилучшим кокаином профессора Квелча, быстро возвратиться в отель и даже проглотить до отъезда чашку кофе и кусочек тоста — потом я со всеми поднялся на паром, который ждал нас у частного причала отеля.

Когда мы заняли места на верхней палубе, на полированных дубовых скамьях под тентом, Эсме уселась рядом, прильнув ко мне всем телом. Она в то утро вела себя особенно мило и старалась рассеять мое мрачное настроение — сделать это было трудно, поскольку я понял, что придется работать под жарким солнцем, не имея возможности отдохнуть.

— Надеюсь, ты не скучал по мне, любимый, — прошептала она.

Я чувствовал муки совести. Я заверил, что, разумеется, думал только о ней, но иногда долг важнее личных потребностей. Она на мгновение нахмурилась, потом пожала плечами и запела легкую песенку, которую выучила в Париже. Миссис Корнелиус, услышав это, отчего-то приподняла брови; она приветственно кивнула нам, когда направлялась в хвостовую часть судна, где, по ее словам, можно немного полежать и насладиться утренним солнцем, пока оно не стало по-настоящему жарким. Солнце в те дни считалось серьезной угрозой цвету лица. Лишь в последние годы, когда в ублюдочном Лос-Анджелесе появилось столько любительниц пляжного отдыха, загар стал признаком здоровья, богатства и сексуального опыта. Непонятно, зачем американцы избавились от мексиканцев: теперь они проводят досуг, пытаясь стать в точности такими же! Вот что я имею в виду, говоря, что стандарты понижаются во всех сферах человеческой жизни. Я помню те времена, когда Уоттс [487] был небольшой деревушкой, полной опрятных лужаек и цветов. Теперь это муравейник многоквартирных домов, где все свободное место заполнено не деревьями, а нелепыми скульптурами и повсюду скачут негры, балдея от героина и рок-н-ролла и исполняя первобытные ритуалы половой зрелости и мужественности, магии, охоты и мести. Трудно поверить, что это место могло так перемениться за двадцать пять лет! Я говорил с американцем, которого встретил на Портобелло-роуд. По его мнению, рабов не просто не следовало освобождать — они и не хотели свободы. Рабочие пчелы, как он сказал, умирают, если не могут работать. А негры сходят с ума… Тот человек, как мне кажется, в своей стране был знаменитым писателем и редактором. Он сказал, что приехал на съезд. Стоял 1965 год. Я не знаю, о каком съезде шла речь. Возможно, о Съезде нормальных людей! Это была бы оригинальная идея. Но мы знаем, что они до сих пор никак не повлияли на мир.

Казалось, Эсме тоже плохо провела ночь — наверное, она тосковала без меня. Я ее пожалел. Пока я легкомысленно занимался личными делами, она работала, чтобы помочь нашей компании. Неужели миссис Корнелиус не понимала, насколько наше благосостояние зависело от моей маленькой девочки? Я помню, что во время путешествия на пароме царило приподнятое настроение; наша группа хотела поскорее закончить работу и вернуться в Голливуд. Все говорили, что по горло сыты местным колоритом. У многих были приступы дизентерии. Профессор Квелч сухо шутил о «плавании через реку смерти», а Симэн, который лучше всех остальных изучил египтологию, осмотрелся и спросил, где «перевозчик, чье лицо обращено назад» [488] . Я полагаю, он имел в виду сэра Рэнальфа. Мы радостно высадились на берег и оседлали ослов, которые должны были отвезти нас в долину гробниц. Мы устроились на животных при помощи обходительных мальчиков и с удивлением обнаружили, что седла относительно удобны. Мы двинулись по длинной грунтовой дороге к низким холмам, к могильникам фараонов и их фаворитов. Становилось все теплее. Я обрадовался, что не забыл широкополую соломенную шляпу и темные очки. Не прошло и получаса, как над дорогой поднялись клубы пыли; они, словно туман, скрыли от нас далекие ряды туристов; мне захотелось снять пиджак — обернувшись, я увидел, что почти все сделали то же самое. Позади нас Нил превратился в серебряную ленту на фоне красно-коричневой глины, темно-желтых скал и мутно-зеленых деревьев, а Луксор стал призраком на далеком берегу — расстояние, как обычно, стерло разрушительные приметы времени. Моя девочка болтала с профессором Квелчем и, похоже, чувствовала себя совершенно непринужденно в дамском седле на животном, которое было чуть больше моего; миссис Корнелиус ехала рядом со мной, она казалась пушистым облаком в своем белом, отделанном кружевами одеянии, на плече у нее лежал зонтик, а ладонь в перчатке покоилась на луке седла. Она не могла скрыть свое дурное настроение, но каждый раз, когда животное подскакивало на неровных камнях, вскрикивала от удовольствия.

— В Маргейте [489] за такую поездотшку заплатишь бешеные бабки!

Впрочем, она призналась, что будет очень рада, когда мы доберемся до, по ее словам, «Тутти хамона». Вольф Симэн, скребя длинными ногами по земле, угрюмо ехал следом за миссис Корнелиус, он то и дело поглядывал на часы и на солнце. Остальные члены съемочной группы поотстали: они обсуждали окрестности и отмахивались от стаек детей, которые появлялись словно из ниоткуда и предлагали нам тростниковые веера, соломенных скорпионов, огромных живых ящериц или обычные фигурки Баст и Осириса. Я подумал, что где-то здесь скрыт город первобытных людей, которые прячутся в пещерах, изготавливая все эти товары. Неужели бесплодный пейзаж был обманчив, а в подземных туннелях кипела жизнь? Ведь Египет жил за счет своих мертвецов! Но я знал, что это всего лишь фантазия. Позади остались деревни, именно оттуда и приходили тощие дети. Все прочее здесь было посвящено смерти и иному миру. Как люди тут стремились к вечной жизни! И как уязвима эта вечная жизнь оказалась! Когда придет час и души мертвых пожелают вернуться в свои тела, не останется ничего, кроме временных убежищ — огромных немецких домохозяек в плотных прогулочных костюмах или стройных французских гомосексуалистов в новейших парижских нарядах. Можно представить, как смутятся бездомные духи…

Долина Царей выглядит непрезентабельно. Конечно, место выбрали из-за удаленного расположения, а не из-за красоты. Это широкие мелкие вади [490] , в стенах которых много столетий выбивали гробницы и помещали туда мумии царей; кое-какие из них сохранились до двадцатого века, когда мы, используя разные сложные методы, нарушили покой, вероятно, последних непотревоженных мертвецов. «Кук» и «Египетское общество» установили ведущие к некоторым гробницам железные и деревянные лестницы, чтобы тысячи туристов, приезжающих сюда каждый год, могли без особого интереса осмотреть то, что не забрали грабители (в основном сохранились настенные росписи), и, посмеиваясь или зевая, оценить странность этого места, ради посещения которого вряд ли стоило терпеть неудобства. Прежде нас сюда добрались немногие путешественники, большей частью из «Немецкой туристической ассоциации»; ночью они установили палатки, надеясь, вероятно, что духи Тутанхамона или Хоремхеба [491] пожелают вернуться на землю, привлеченные ароматами консервированных сосисок и квашеной капусты. Похоже, немцы никаких призраков не увидели; когда мы приблизились, они как раз заканчивали готовить завтрак. О. К. Радонич, который лучше всех в нашей группе говорил по-немецки, выступил вперед, чтобы объяснить, чем мы здесь будем заниматься, и просто попросил их не лезть в кадр. Я заметил, что многие из туристов выглядели довольно мрачно; слова Радонича вызвали у них куда больше интереса, чем звонкие разглагольствования мисс Ученой Наставницы, которая на правильном английском рассказывала о происхождении египетских богов-царей, словно находилась в классной комнате. Даже в Германии, этом бастионе культуры, есть люди, которых современное кинопроизводство интересует больше, чем мудрость и тайны древних камней или творения безымянных художников, открывшиеся лишь их далеким потомкам.

Симэн сказал, что мы сможем осмотреть гробницы позже. Сначала он хотел поснимать снаружи. Через некоторое время сэр Рэнальф пришлет нам группу феллахов. Они оденутся рабами, чтобы отнести мумию в гробницу. Мы еще не решили, какую усыпальницу будем использовать. Радонич заметил, что мы, похоже, проделали долгий путь, чтобы снять те дубли, которые лучше бы получились в Долине Смерти. Симэн, чья репутация в значительной мере зависела от этого фильма, высокомерно попросил оператора воздержаться от мещанских замечаний и просто поворачивать камеру, когда ему скажут. Радонич, который явно терял терпение, ответил, что может направить камеру только в одно место. Тут Симэн принялся горестно визжать — как баклан, обнаруживший разрушенное гнездо.

— Он рановато натшал, — спокойно, с улыбкой заметила миссис Корнелиус. — Надеюсь, это ознатшает, тшто мы законтшим тоже пораньше. Скоро станет тшертовски жарко, Иван.

Потом, словно в ответ на вопли режиссера, у входа в долину раздался пронзительный стон — огромное облако пыли взметнулось вверх, затмевая солнце. Дети отскочили в сторону, точно завидев ифрита [492] . Стон сменился ревом, а затем хрипом, словно поблизости оказался лев; потом из песчаного вихря возник чудовищный «роллс-ройс» — такой я в последний раз видел на одесской дороге, когда мы отступали к морю. На этой машине не было маскировки, напротив — ало-желтый кузов ярко блестел, большой ибис парил над девизом «Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo» [493] , начертанным изящным готическим шрифтом, а над головой ибиса размещались тонкие буквы: «Египетская универсальная кинокомпания». За рулем сидел сэр Рэнальф Ститон, за спиной которого двое слуг крепко держали обвязанный веревками саркофаг, неровно лежавший на заднем сиденье.

Машина затормозила, из-под огромных колес взлетела туча песка, едва не похоронив немецкий лагерь.

— Нет причин для волнения, благородные юноши и девицы, — заверил нас сэр Рэнальф, отряхнув костюм от бежевой пыли. — Я видел их здесь прежде. — Он на миг обернулся на туристов, сгрудившихся у разрушенных палаток. — Это всего лишь немчура. Ну, как полагаете? Разве она не красавица? Самая настоящая! Хотя я не уверен, что царица. Подойдет? Рабы прибудут отдельно.

Постучав тростью по саркофагу, маленький человек — почти поросенок из пантомимы в легком белом костюме — прошел по песку, чтобы помочь Эсме избавиться от осла, расцеловать ее в обе щеки и погладить по голове, а в это время миссис Корнелиус (спешившаяся с легкостью и изяществом Бака Джонса, готового вступить в бой со злобными противниками) заметила, ни к кому не обращаясь: