2.

1.

А ректор вообще не ждал сегодня никаких решений и не собирался сам их принимать. Утренний звонок отменял сразу все проблемы: какой-то там не вычитанный кем-то там где-то курс, сорок двоек на каком-то факультете, какого-то там столичного доцента и самого ректора Петра Николаевича... Тоже мне проблемы после короткого как воздушная тревога, на минуту, звонка из горкома партии. Отныне институт больше не институт вовсе, а нечто вроде срочно отмобилизованной части из безоружных дилетантов, отправляемой срочно на фронт. Обычное дело, а всегда неожиданно - институт направлялся - весь, сразу - в Еврейскую автономную область Хабаровского края, в распоряжение Биджанского райкома партии. Краю нужен силос, иначе не будет всю зиму молока. Нужен картофель, иначе не перезимовать. Пережить очередное стихийное бедствие - зиму - главное. Уже пятое сентября. А двадцатого могут ударить морозы и пойти снег. Поэтому все на поля совхозов. Все, кроме, естественно, самих производителей продуктов питания - совхозников, которым надо до полугодовой свирепой зимы убрать урожай не на чуждых им совхозных полях, а на СВОИХ приусадебных участках, ЧТОБЫ ПРОКОРМИТЬ СВОИ СЕМЬИ ДО СЛЕДУЮЩЕГО КОРОТКОГО ЛЕТА.. Труженникам села не до этих дурацких совхозов, к которым они по невезению приписаны пожизненно. Надо собственную скотину обеспечить кормами на зиму и, главное, засыпать в семейныйпогреб свою картошку. А гигантские заводы, институты и прочие горожане пусть сами себя кормят. Это и называется официально шефской помощью - от сева до уборки, потом от закладки жилых домов до их сдачи, от закладки урожая в овощегноилища до их зачистки от гнили. И всем этим по команде для этого и существующих райкомов занимаются сами горожане. От тревоги до тревоги. От одного истерического звонка до следующего. Поэтому вся научная терминология присутсвующих на совещании испарилась. В голосе ректора остались только генеральские нотки, все глаголы употреблялись только в повелительном наклонении: прибыть, погрузиться в вагоны, разместиться, приступить, освоить фронт работ. Весь институт мгновенно превратился в военный лагерь, студенты и преподаватели - в новобранцев, живущих по суровым законам военного времени. Исчезли в коридорах общежития франтоватые парни и нарядные девушки. Их заменили бесполые существа в специально припасённых тряпках ПРИВЛЕЧЁННЫХ. Нет ничего естественнее в крае, освоенном заключёнными, в стране, население которой привыкло жить в ожидании ареста и заключения по суду иди без суда. Все семейные планы зависят от стихии очередного аврала, объявляемого ближайшим райкомом. Юрий не имел с собой нужных тряпок. Вечно человек в прифронтовой полосе вспоминает о противогазе слишком поздно. Он так поспешно уехал из Ленинграда, что и не подумал взять с собой ватник и резиновые сапоги, всегда готовые к употреблению при срочном выезде из города трёх революций в дореволюцилнную подшефную деревню, утонувшую в чухонских лесах и болотах в часе езды от центра мировой цивилизации. Там были крошечные окошки продавленных в сырую землю крытых полусгнившей соломой домишек, вонь и смрад разрушенной барской усадьбы, где размещались студенты на наскоро набитых сырой соломой матрацах на полу, вечная морось и капель отовсюду, конные повозки и бескрайние поля уже загнивающего в торфяной земле картофеля, ящики, борозды, полевые станы с тучами мух над обеденными столами, отчаянная борьба с пьяными совхозными бригадирами за символическую оплату труда и хоть какое-то питание для ненавистных шефов. Так стиралась на время грань между городом и деревней, физическим и умственным трудом, свободой и заключением, мужчиной и женщиной. Юрий ненавидел эти периоды своей жизни, вечно грязную и пьяную русскую деревню с враждебным нищим населением, иностранцами-туземцами для привлечённых, волею судьбы избавленных от позорной необходимости постоянно жить в этой клоаке, называемой Россией... Утешало только то, что он пока всё-таки временно привлечённый, а они, эти крестьяне, осуждённые неизвестно кем и за что - от рождения и до могилы пожизненные заключённые в своих домах и в своей стране.

2.

На ночном вокзале творилось невообразимое. В состав одновременно грузились и студенты, и призывники. Последние были традиционно пьяны, перевозбуждены и агрессивны. Cо всех сторон неслась одна и таже песня "Через две, через две весны отслужу как надо и вернусь." Девичьи голоса с пьяным надрывом скандировали без конца "Ви-тя! Ви-тя!" Юрию уступили место у окна душного переполненного общего вагона. Под самым окном страстно и самозабвенно дрались двое уже окровавленных юношей, а такая же пьяная девушка металась между ними и беспощадно била обоих своей сеткой с бутылками по головам. Наконец, одного из драчунов стали бить головой о ступени вагона. Шапка-ушанка свалилась на рельсы с белой стриженной головы, которая моталась на тонкой шее, бесшумно ударяясь о металл: ею колотили и после того, как ненавистный противник затих, свалившись согнутым грязным комом ногами на рельсах. Через его окровавленный затылок переступали юноши с рюкзаками, поднимаясь в соседний вагон. Один из безумцев с запрокинутым в небо потным лицом с бутылкой водки между губами уставил мутные глаза сквозь грязное стекло на Юрия. Что-то не понравилось будущему воину в глазах доцента. Ни секунды не мешкая он взмахнул рукой. Бутылка в грохотом разлетелась в сантиметре от стекла. Студенты, нахохлившись, сидели, не в состоянии ни отойти от окна, ни приструнить готового бандита. Юрий решительно протиснулся к проходу, где уже сидели на полу его такие умные и сдержанные будущие инженеры. В тамбуре он увидел прятающихся от своих призывников сопровождающих офицеров. С ними сидели на мешках приличные трезвые парни с овчарками - пополнение погранвойск, они же и охрана офицеров. За запертой дверью тамбура стоял дикий шум, словно там был бунт в сумасшедшем доме. Седой майор выслушал Юрия и снисходительно заметил: "Через минуту отправление, а там они все успокоятся и уснут до самого Биджана. В части им быстро вправят мозги. А пока их лучше не трогать." "Но там ваш призывник... ногами на рельсах лежит! Его били головой о ступени, он может быть уже убит..." "Ну и хер с ним, - блеснул злобными глазами пожилой майор.
– Собаке собачья смерть. Одним алкашом в стране меньше. Другого родят. Вы-то чего беспокоитесь?
– вгляделся он вдруг в Юрия почти с тем же выражением лица, что убийца с бутылкой на перроне.
– ВАШЕГО сына никто и никогда на службу не призовёт. Его никто бить на перроне не будет и в бой не пошлёт! ВЫ всегда найдёте способ избежать общей доли. Так что идите к своим студентам, товарищ. И поменьше любуйтесь в окна на горе чужих матерей..." В тамбуре словно нависла грозовая туча. Даже овчарки глухо заворчали на Юрия. Он вернулся к окну. Поезд уже катил среди редких ночных фонарей дачных посёлков.

3.

"На каком это языке написано?
– услышал он сквозь сон женский голос. Неужели по-еврейски?" "Конечно. Они пишут справа-налево." "У них всё не как у людей..." Поезд стоял у перрона окном прямо на вывеску "Биджан", дублированную на идиш. Юрий впервые в жизни видел еврейские буквы. Конечно, он знал о существовании Еврейской автономной области, но как-то не относился всерьёз к такому феномену, скорее фантому, чем к реальному территориально-национальному образованию. И вот судьба забросила его в... советскую еврейскую страну, где даже вывески на идише, буквами иврита, как в молитвеннике дедушки Самуила. И русские студенты с интересом смотрели на эту "заграницу" в центре родного Хабаровского края, сгрудившись у окна вокруг единственного еврея в своей среде - доцента Хадаса. Призывники оказались тихими помятыми стриженными наголо пришибленными злой судьбой мальчиками. Они торопливо и послушно строились по команде седого майора, стоявшего, тем не менее, в окружении приличных призывников с овчарками. Когда пёстрая бесконечная колонна вразброд двинулась с вокзала, парторг института дал команду выходить на перрон и студентам. "Заграница" оказалась вполне русской. Нигде не слышно было иной речи, кроме мата водителей открытых автомашин со скамейками и совхозных представителей. Юрий рискнул свернуть на привокзальную площадь за сигаретами. Киоск был открыт, но продавщица с кем-то яростно ругалась в дверях напротив окошка. Пока Юрий настаивал, а она нетерпеливо отмахивалась, прошло несколько минут. Когда же он вернулся к месту сбора, машин со студентами не было. По перрону только бегали собаки, в некотором замешательстве принюхиваясь к мусору, брезгливо выброшенному проводниками из вагонов призывников. Юрий ошеломлённо оглядывался в своём модном плаще, велюровой шляпе и с нелепым портфелем со сменой белья, когда около него тормознул в грязи "уазик". Небритый мужчонка в ватнике спросил весело: "Кого потеряли, товарищ?" "Студентов. Я доцент Юрий Ефремович Хадас из Комсомольска. И даже не знаю, в какую деревню их повезли." "Я знаю, - усмехнулся мужик.
– В Преображенском ваши детки, в казармах, на зимних квартирах зенитного полка. Полк пока задержится в палаточных городках. Урожай дороже обороны от китайцев." "А откуда ходят автобусы на Преображенское?" "А вы сами давно в Комсомольске?" "Неделю." "А сами небось из Москвы?" "Из Ленинграда." "Один чёрт. Из небожителей... Какие тут, к чертям, автобусы... Садитесь, подвезу. Спешить вам некуда, как я понимаю. А мне тоже надо побывать в Преображенском. После Денисовки, Воздвиженского и... Короче, поехали." И он лихо пустил машину в галоп по разбитой дороге, покрытой глубокими лужами. "Хотели попасть в ЕАО?
– спросил мужик, вглядываясь в зеркале в Юрия. Небось никто из вашей еврейской родни и не думал о наших краях? А могли ведь здесь уже внуков своих еврейских на ноги ставить, если бы, не дожидаясь гитлеровского нашествия и блокады, в довоенные ещё тридцатые годы переселились в единственное в то время в мире Еврейское государство." "Какое же это государство?
– удивился Юрий.
– Область. По населению район нормальной области." "Не скажите, - ударил ладонями по баранке водитель и неожиданно положил обе ладони на затылок. Юрий с изумлением, затмившим страх от езды без рук с такой скоростью по такой дороге с таким водителем, увидел на открывшемся под засаленной стёганкой пиджаке две золотые звезды Героя - Союза и соцтруда, густую колодку орденов. Мужик весело рассмеялся, обнажив стальные зубы и подал Юрию руку: "Альтман, Моисей Соломонович, секретарь местного райкома партии, бывший партизанский командир, всю войну спасавший глупых евреев Белоруссии от уничтожения и всю остальную жизнь проживший на своей советской еврейской земле. А вы, как я понял, Ури Эфраимович..." "...потомок глупых белорусских евреев, которые предпочли осесть в Ленинграде в тридцатые годы и почти все погибли в блокаду... "Во время войны я был в десантно-партизанской армии Бати - Линькова. Насмотрелся на трагедию польско-российского еврейства своими глазами. Но я смотрел на немцев не со смертельной безнадёжностью с кромки расстрельного рва в мой смертный час, а через прорезь прицела автомата из полесской чащи в их последнюю на нашей земле секунду. Такими они мне и запомнились. Вот только что это была победно ухмыляющаяся рожа, лопающаяся от самодовольства в роли вершителя еврейских судеб безоружных стариков, женщин и детей у только что ими же вырытой ямы. И вдруг он получает от меня очередь поперёк "Готт мин унс" на пузе, кричит своё "Майн готт" и валится к ногам несостоявшихся жертв. Именно так и только так должен запоминать своих врагов каждый уважающий себя еврей! А для этого он должен быть с оружием в руках и с уверенностью, что его семья, пока он в бою, находится в безопасности, под защитой своей армии, а не рядом с ним, жалким и беззащитным. Вы со мной согласны?" "Ещё бы! Не даром мне... говорили, что я не на тот восток еду." "То есть не в Израиль?!
– задохнулся гневом Моисей Альтман.
– Вот уж не ожидал от наставника советской молодёжи таких ненаших мыслей!" "А вы донесите на меня. И не будет у вашей молодёжи ненадёжного наставника..." "Я советский боевой офицер, подполковник запаса. Доносы не по моей части. А вам следует уяснить, что Израиль для вас и вашей семьи - заграница, чужбина. Там живут не евреи, а израильтяне, совершенно особая нация, даже этнически более близкая арабам, чем европейцам. Там говорят на искусственно воссозданном древнееврейском языке, изучить который европейцам, то есть нам с вами или тем же американцам, недоступно. Поэтому там русские евреи не чувствуют себя своими, в отличие от бесчисленных арабских евреев, для которых иврит - родной язык, наравне с очень близким по звучанию и написанию арабским. Всю жизнь наши евреи и их потомки чувствуют себя приживалками у богатых родственников. Израиль - вассал Запада, он шагу не смеет ступить без дяди Сэма. Пока дядя благоволит Израилю, тот жив. Перестанет - погибнет." "Какова же, по вашему мнению альтернатива для мирового еврейства?" "Мировое еврейство меня нисколько не интересует, Ури. Что же касается нашего, советского, то альтернатива перед вами - Еврейская ССР. Того, что называют на Западе Холокостом, могло не быть, если бы все советские евреи, включая жителей присоединённых перед войной областей Украины и Белоруссии, откликнулись на приглашение Страны Советов строить на Дальнем Востоке свою союзную республику! К сегодняшнему дню она была бы по населению втрое-вчетверо больше Армении, имеющей ту же территорию, кстати, вдвое больше Израиля с оккупированными территориями. У нас был бы лучший в мире Еврейский государственный университет, национальная Академия наук, Еврейский оперный театр, несколько лучших в Союзе драмтеатров, лучшие конструкторские бюро, заводы и колхозы. Потому, что мы - непьющая, энергичная и жаждущая знаний нация! Нам, в отличие от Израиля, не угрожало бы нашествие беспощадного врага. От соседних маоистов нас защищает самая сильная в мире Советская Армия. Представьте себе - семь-восемь миллионов людей, одержимых образованием, а не изучением никчемных древних книг, на чём зациклена половина израильской молодёжи. Я встречал здесь тех, кого советская власть выслала в 1940 из Львова и Пинска. Они готовы молиться на Сталина - он ссылкой спас только их из десятков семей их родных, погибших в 1941 году! И искренне сожалеют, что товарищ Сталин насильно не выслал сразу же, в тридцатые годы всех евреев сюда - стройте, недоумки, свои киевы вместо того, чтобы примазываться к украинскому. Я с первого дня моей области здесь. Мы приняли всех желающих. И они остались живы. А только в Бабьем Яру погибло больше евреев, чем всё нынешнее население нашей области. И на очереди идиоты, рвущиеся в Израиль. Рано или поздно, арабы их всех там уничтожат." "Но пока Израиль прекрасно отбивает все атаки..." "Вы правильно сказали - пока! И, заметьте, для этого не брезгует нашей молодёжью в качестве солдат. Одна из целей сионистской пропаганды - поиск пушечного мяса для их авантюр против соседей." "Против мирных арабов, не имеющих к Израилю ни малейших территориальных претензий? Есть ли на свете есть другая страна, член ООН, к которой соседи имеют сходные претензии?" "Что вы имеете в виду?" "Официально провозглашённую арабами военную доктрину уничтожения Израиля как государства и его населения от мала до велика! Заметьте, не высылку, а уничтожение... И наша страна, колыбель пролетарского интернационализма, зная всё это, вооружает арабские армии для этой совершенно гитлеровской цели, не так ли Моисей Соломонович, советский еврейский патриот?" "Вот именно - советский. Мне нет дела до событий в Израиле. Я - советский патриот. Если моя армия помогает Кубе - она права. Если она подавляет контрреволюцию в Чехословакии и не позволяет НАТО выстроить из этой страны коридор для агрессии - она права. Почему же, если та же армия садится в египетские и сирийские самолёты и танки для разгрома антисоветского форпоста у наших южных границ, она становится для меня не правой армией? Только потому, что руководство этого сионистского образования самовольно провозгласило себя выразителем моих интересов? Где же логика, если мы с вами, конечно, патриоты своей Родины, а не её предатели?" "Сколько вам лет, Моисей Соломонович?" "Пятьдесят четыре." "Согласно предсказаниям Нострадамуса, СССР рухнет в 1990 году. Вам будет семьдесят. Вы крепкий мужчина и будете ещё живы. И мы с вами продолжим наш спор, если вы, к моему огромному сомнению, останетесь на тех же позициях. И мы его продолжим в процветающем Израиле, куда Всевышний соберёт всех советских евреев, и патриотов и диссидентов бывшей Страны Советов. Ваша ЕССР утопия, а еврейская армия обороны Израиля - страшная реальность для врагов еврейского народа. Она защищает и нас с вами, защищает даже здесь, неявно. Не от китайцев, здесь вы правы, а от насильственной депортации, задуманной Сталиным в 1953 году наподобие высылки чеченцев за десять лет ло того... Когда рухнет Союз Советов, все националисты поднимут голову. Не только в азиатских республиках, но и в России! И нам с вами, как побитым собакам, снисходительно позволят с чадами и домочадцами поселиться в Израиле. Вот тут мы, два еврея, и вспомним наш этот спор на псевдоеврейской земле нашей бывшей великой Родины. И одному из нас будет стыдно и горько. И один из нас будет точно знать, во всяком случае для себя лично, как для глубоко порядочного человека, что двадцать лет назад он был предателем Еврейской Родины. И этим человеком буду не я..." На дважды Героя страшно было смотреть. Он остановил машину и вцепился в баранку своего "уазика", как в горло злейшего врага. "Вы действительно так думаете? Или это полемический приём?" "Я не думаю, я знаю, что никому в мире поверженные евреи не нужны. Это показала история второй мировой войны, которая длилась для нашего народа двадцать лет - от поджога рейхстага до "дела врачей". Никому, кроме Израиля. Да, я много читал, что там нас принимают плохо, что израильтяне отнюдь не ангелы, как и мы, кстати. Еврейская солидарность - такая же утопия, как и ваша союзная республика. Но сионизм сильнее еврейских предрассудков. Поэтому он жизнеспособен. А вот любое союзное национальное образование в составе СССР ли или посткоммунистической России - бесправный вассал Москвы. Мы с вами доживём до момента, когда само название ЕАО будет курьёзом. Да оно и сейчас - курьёз при всём вашем лично героическом прошлом и настоящем. Обычное советское несчастье. Иначе силос заготавливали бы ваши совхозники, а не мои студенты. В Израиле студенты сейчас учатся, а киббуцники убирают урожай." "Ну-ну..." "Донесите. А я скажу, что вы меня спровоцировали и придумали мои высказывания. И такие лозунги накидаю на следствии, которые вам и не снились!.." "А ну пшёл вон с машины, - ощерился Альтман.
– Сионист вшивый!.." "А вот это непорядочно, не по-родственному, - смеялся Юрий, стоя чуть не по колено в грязи на обочине в своих туфлях.
– Сам пригласил..." Секретарь газанул и помчался вперёд. Теряя в грязи свои туфли, Юрий побрёл куда-то под холодным солнцем этого территориального образования, зримого права своей нации на самоопределение в дружной семье советских народов, брошенный на обочину одним из вождей советского еврейства. Но "уазик" появился вновь. Он мчался задом и тормознул, обдав доцента потоком грязной воды из лужи. "Ну, вспомнил новые аргументы?
– ехидно спросил Юрий, стряхивая воду с плаща.
– Не доругался, патриот? Или диктофон настроил?" "Садись, идиот!
– буркнул секретарь, открывая дверцу.
– Смотри, какая у меня в этом году кукуруза, метра два. И початки по три килограмма. Тут даже волки водятся. Ещё заблудишься. Доставлю тебя в Преображенское.
– Он помолчал и сказал, не глядя на Юрия: - Если твои прогнозы сбудутся, то я тебе на завидую, доцент. Особенно тебе! Оказаться в пятьдесят лет в капстране без языка и связей - прямой путь на социальное дно. Будешь своё нынешнее положение в советском обществе вспоминать, как прекрасный сон. Да, все, к кому ты бросишься со своими знаниями и опытом, будут евреями и внешне и по именам, но от этого тебе будет ещё гаже. Ещё зримее будет твоё ничтожество перед старожилами. Ты будешь там, в лучшем случае, пляжи убирать, если тебе доверят израильтяне такую работу. А я... Что я? Посильная для сионистов пенсия, какой-то номинальный почёт, как участнику, как они говорят, Второй мировой войны. Может быть кто-то, кого я спас от рва в Пинских болотах, и узнает о моёй старческой нищете и подкинет сотню-другую шекелей на ремонт уцелевшего зуба, может быть, свет не без добрых евреев. А что до диктофона, Юра, то никогда не грешил и грешить не собираюсь. Для меня офицерская честь дороже всего на свете.
– Он замолчал до самого сельпо в центре залитого грязью села, а там сказал, протягивая Юрию руку: - Зайди при случае в сельпо. Увидишь, как трепетно местное население относится к евреям, - он прищурился с типичной миной издевающегося над самим собой еврея.
– Никого в этом селе так не любят, как единственную представительницу здесь "титульной нации" Дорочку. Она у нас завсельпо. И только здесь на всю округу продаётся водка. До встречи через двадцать лет. Я всё-таки надеюсь, что в Биробиджане, столице ЕССР, а не в Тель-Авиве. Но, если ты окажешься прав, я - не застрелюсь!.." И так газанул, что куры из-под его колёс полетели по воздуху, как вороны.

4.

"Юрий Ефремович, не хотите искупаться?
– Саша, тот самый белобрысый староста, а теперь их студенческий бригадир, вытирал пот с лица грязным полотенцем. Трактор утюжил силос в яме, куда его собирали вилами студенты после подходящих со всех сторон прицепов-самосвалов. Шесть вечера, конец рабочего дня. Солнце садилось за кокетливые лесистые точечные холмы среди бескрайних полей. Эта отличительная черта Приамурья придавала пейзажу какой-то празднично-библейский вид. Так и казалось, что сейчас в ручье Юрий увидит купальщиков, а издалека появится святая величественная фигура Спасителя... Впрочем, действительно было жарко, как редко бывает здесь в сентябре. Как бы иллюстрация к вчерашней лекции об истории ЕАО, имеющей, по мнению общества "Знание", украинский климат и самые благодатные на Дальнем Востоке почвы. Всё для евреев, всё для их блага под солнцем родной советской страны... Идти в духоту и тесноту их казармы на окраине села не хотелось. Но и при мысли о купании в ледяном ручье, где Юрий умывался и делал зарядку и с этим же Сашей по утрам, заломило руки и ноги. Но не принять вызов, да ещё студента! Они пошли к зарослям. Как всегда, когда человек здесь отдалялся от продуваемого пространства, налетели комары, прокусывающие даже териленовый плащ. Как можно раздеваться в воздухе, наполовину состоящем из этих наcекомых?
– подумал Юрий. Но кто-то уже посмел. Саша вдруг коснулся руки Юрия, прошептал что-то и замер, не сводя глаз от запруды за кустами, где глубина позволяла окунуться в воду. В каких-то десяти шагах от них на песке раздевалась женщина. Медленно и величественно, словно она знала, что кто-то ею любуется, она сняла с себя одежду и двинулась к блестящей на закатном солнце синей воде, отражавшей пожелтевшие яркие кусты. На этом праздничном фоне блестело белое стройное тело, которое внезапно странно подёрнулось дымкой и потемнело. Нежная спина вдруг стала какой-то серой и мохнатой. С коротким взвизгом несчастная гибко заломила руки, замахала ими во все стороны и с воплем бросилась в воду, вскричав ещё звонче от ледяной воды. Над ручьём заклубился серый пар. Девушка кричала, ныряла, захлёбывалась и снова погружала в воду голову. Она явно тонула в этом по пояс водоёме. Юрий решительно бросился вперёд - человеку нужна помощь! Саша остался на месте, растерянно глядя из кустов. "Что с вами?
– крикнул Юрий, вбегая на берег и ещё не понимая, что это за пар или дым стелется над снова появившейся над водой головой, над открытым ртом, которому словно не хватало воздуха. Он прямо в туфлях шагнул в воду, подхватил девушку под мышки, потом поднял на руки и понес к её одежде, чувствуя, что и сам задыхается от слепящих, лезущих в глаза, нос, рот и лёгкие насекомых. Комары теперь жадно облепили обоих. Юрий поспешно накрыл голову Инги Савельевой рубашкой, яростно стегая её со всех сторон полотенцем, чтобы спасти от звенящей серой тучи. Она, начала неистово кашлять, содрогаясь всем своим скользким холодным телом в его руках, одновременно лихорадочно пытаясь вслепую надеть поданный ей лифчик, путаясь в бретельках. Юрий сам надел его на неё правильно, потом сам же натянул ей трусики и брюки. Только после этого она, прокашлявшись, решилась приоткрыть лицо и посмотреть, кто это спас её и теперь так смело и умело одевает. Увидев Юрия, она вскрикнула, отпрянула было, но потом расцвела счастливой улыбкой и бросилась к нему на шею, впившись губами в губы, не обращая внимания на то, что её тело и его лицо снова стали мохнатыми и серыми. Он почти насильно натянул на неё рубашку и блузку, потом свитер и неизменную совхозную стёганку. Она с хохотом стегнула его полотенцем по лицу. Отмахиваясь этим полотенцем и стирая с лиц присосавшихся комаров, они, наконец, выбежали на пригорок, где ветер тотчас разогнал серую тучу. Только теперь Инга пришла в себя и покраснела, осознав, что там, в чаще, происходило. "Спасибо, - сжала она его ладонь крепкими ледяными пальцами.
– Вы просто спасли меня. Я думала, что утону, - она начала истерически хохотать.
– Представляете, вода, как лёд, а комары не дают поднять из воды голову и вдохнуть воздуха. Чувствую, что кончается моя молодая жизнь... И тут некто сильный и смелый меня выносит на берег. Только я собираюсь его поблагодарить, как он начинает меня бить по чём попало... Вы садист, Юрий Ефремович?" "Я просто растерялся... Уверяю вас. Я вовсе не собрался..." "А жаль. Было так приятно. Как у нас дома в бане. Я вам как-нибудь обязательно отомщу тем же. Я вас так отхлестаю веником! А вы меня... Вам хочется меня отхлестать веником?" "Ей-богу, у меня и в мыслях не было..." "Теперь будет, - успокоила она его и себя.
– Теперь вы ни о чём больше и думать не сумеете, кроме как об Инге Савельевой под вашим веником... Вот увидите! Я ведь вам там, пока вы меня спасали понравилась? Часто вам приходилось видеть такое тело?" "Честно говоря, без комаров оно было бы привлекательнее." "Естественно. И вы в этом убедитесь!
– лихорадочно хохотала она, прижимаясь к нему и всё ещё дрожа.
– Я это знала с той минуты, как только вы вошли в аудиторию. И вы... знали с того момента, как увидели меня, правильно? Я же женщина, меня рассеянный, вроде бы на всех сразу, взгляд не обманет." Они уже были около казармы, где квартировали студентки. Юрий бегло сжал тотчас метнувшуюся к нему холодную ладонь Инги. Она вбежала на высокое крыльцо и послала ему воздушный поцелуй. Ошеломлённый и сконфуженный, уверенный, что студенты уже обсуждают сцену, которую видел бригадир, Юрий поднялся в духоту своего дома на еврейской земле... Спасаясь от комаров, здесь держали закупоренными окна, напускали в воздух "дэту" - аэрозоль, выпрошенный у соседей-танкистов. Саша тихо спросил: "С Ингой всё в порядке?" "А ты что, не видел?" "Что вы! Я сразу ушёл, как вы к ней бросились. Зачем смущать девушку? Так что с ней случилось?" "Комары облепили её, загнали в ледяную воду и не давали вынырнуть и вдохнуть воздуха. Она стала просто захлёбываться." "Меня там не было, - тихо сказал староста.
– Я ничего не видел. Можете не беспокоиться. НО вами я горжусь. Я бы не решился... А комарьё здесь действительно какое-то неестественно свирепое. Если бы я был Гитлером, вдруг добавил он, пристально глядя на Юрия, - я бы тоже евреям отдал именно эти края. С этими комарами..." "И не жалко было бы?" - прищурился Юрий. "Евреев? Что вы, я как раз отношу себя к юдофилам, - ответил Саша. Как-то прочёл "Семью Опперман" Лиона Фейхтвангера. Потом подряд прочие романы замечательного немецкого еврея. И пожалел, что Бог не создал меня иудеем. Уж я бы в ЕАО не поселился." "А где же?
– искренне удивился самой теме разговора Юрий.
– В Бердичеве?" "Я бы море переплыл, я бы зубами проволоку перекусил, но оказался бы в Израиле! Надо же, иметь ТАКУЮ СТРАНУ и жить за границей... Израиль вдвое младше ЕАО, а болота там давно осушили, и комаров вывели. Потому, что та земля осваивалась людьми для людей, а эта - ссыльными для бутафорской идеи... Как, кстати, и вся наша огромная нелепая и несчастная Россия!"

5.

Настал последний рабочий день. С утра чёрные подмёрзшие поля, где в распутицу могли работать только "еврейские самоходные комбайны" уникальная продукция Дальсельмаша в Биробиджане, покрывались блестящим розовым инеем. Оставленные с вечера студентами костры на полевом стане напоминали фантастических круглых серых мохнатых животных - слетевшиеся со всей округи на тепло комары громоздились друг на друга, издавая предсмертное шипение. Отдельные живучие твари ползали даже по покрытой инеем поверхности трактора, привлекаемые едва сохранившимся за ночь теплом двигателя. "За что люблю зиму, - заметил Саша, - что комаров нет. Один против них враг - дедушка Мороз." Он честно отсчитал Юрию, прячась за самосвал, его долю, уговорил не отказаться от оплаты натурой каждому привлечённому мешок картошки и мешок кукурузных початков. Вместе они зашли в сельпо. Тут было пусто в утренний час. Сонная толстая Дорочка зевнула красной пастью, как мурена, прямо в лицо Юрию и спросила привычно: "Сколько?" "Чего сколько?" "Ну, водки, бормотух, чего вам ещё?" "Мне вот этот офицерский тулуп." "Так он женский!" "А размер?" "Размер как раз мужской. Потому он и остался." "Юрий Ефремович, - горячо шептал Саша.
– Берите, самая полезная вещь при нашей зиме, пропадёте без него..." "Так ведь женский!" "А то!
– встряла Дора.
– Пуговицы перешьёшь - будет мужской." "А воротник круглый..." "Да кто это заметит, когда сорок градусов! Берите, мужчина, последний остался. И недорого, тридцать пять рублей." Это было половина того, что Юрий заработал за полтора месяца. И то благодаря уникальным организаторским способностям Саши. Остальные остались должны совхозу за питание. Они вышли на улицу с замёрзшими уже лужами и кружащимся снегом, который шёл всё гуще. Девушки, закутанные до полной неузнаваемости даже и их пола, торопливо садились на скамейки открытого грузовика, сразу же нахохлившись и покрываясь белым слоем октябрьского снега советско-еврейской страны в Приамурье.

6.

А в Комсомольске уже стояла настоящая яркая зима. Сухой голубоватый снег хрустел под ногами, ветер нёс белую колючую пыль со свежих пушистых сугробов. Мороз ворвался уже в тамбур, где Юрий в неизменном плаще, шляпе и туфлях волок свои мешки к обледенелым скользким ступеням. Холод мгновенно и враждебно ворвался в него и согнул вдвое. Он поспешно протиснулся обратно в купе сквозь мешки и мешкообразных закутанных студентов, словно забыл там что-то. Тут он лихорадочно натянул свой кокетливого покроя приталенный черный огромный женский тулуп прямо на плащ, поспешно разулся, обвернул ноги газетами, натянул на них туфли и в этом наряде сталинградского фрица спустился с драгоценными мешками на оледенелый перрон. Студенты уже грузили мешки и сами себя вповалку на оперативно нанятые Сашей проезжие огромные самосвалы. Все вповалку разместились в заиндевевшем стальном кузове с замерзшей грязью, уцепились друг за друга, как стадо свиней в бурю и понеслись по сверкающему свежим снегом городу к общежитию. Инга и здесь исхитрилась оказаться рядом - её светлые бездонные глаза потусторонне светились из-под толстого огромного пухового платка, которым она, казалось, была закутана с головы до ног. В комнате общежития всё было так же. Раскалённая батарея парового отопления заставила Юрия мгновенно снять не только тулуп и плащ, но и свой неузнаваемо помятый в совхозе единственный костюм. Пришлось переодеться в трико, что живущим в общежитии преподавателям не рекомендовалось. В кубовой, где были душ и прачечная, он взялся за чистку костюма щёткой и мылом от пятен и за генеральную стирку слежавшихся вещей. Вокруг булькала вода, трещали стиральные доски, пахло нечистотой. Подняв глаза, он вздрогнул. Прямо перед ним, по ту сторону стирального стола поблескивал нательный крестик и упруго раскачивалась словно намеренно максимально обнажённая грудь, над которой сияли широко расставленные бездонные глаза Инги. Она не улыбалась, сосредоточенно стирала, наклонившись, чтобы он получше видел её от ворота до пояса в глубоком вырезе просторной расстёгнутой блузки, надетой на голое тело. "Застегнись, ты!
– опомнился он от женского окрика.
– Выставилась! Трясёт сиськами перед всеми, бесстыжая." Комсорг курса Нюрка, как её почему-то все называли, демонстративно плюхнула свой тазик рядом с Юрием: "И они хороши, - добавила она, яростно кидая в тазик мыло и косясь то на Юрия, то на крестик на фоне словно светящихся белых шаров.
– Уставились, а ещё доцент!.." "А тебе нечего выставить, вот и завидуешь, - весело огрызнулась Инга, спуская с округлых плеч блузку и расстегнула ещё две пуговицы, всё более радостно обнажаясь. "Смотри, Савельева, ответишь на комитете и за развратные действия, и за религиозные атрибуты! Тебя сколько раз насчёт креста предупреждали?" "А я вам сколько раз говорила, что это дедушкин крестик? Он мне как талисман, удачный билетик на экзаменах..." "Билетик!
– окрысилась Нюрка.
– Ты просто лезешь своими сиськами в лицо преподавателю, вот и пятёрка. Смотри, вот и этот доцент уже ничего не соображает перед твоими телесами. Вы стирайте, стирайте, Юрий Ефремович. Люди очереди ждут. Потом своей Ингой налюбуетесь, в другом месте!" "Не тобой же, - хохотала Инга.
– Нет, девочки, ну как же она мне завидует! А ты сама обнажись, обнажись перед ним, коряга. Ты же молодая женщина, мы ровесницы. Он сразу очереднику столик с тазиком освободит!.. И вообще ни одного мужчины в кубовой не останется, верно, Юрий Ефремович?" "Физические недостатки, - неуверенно начал ошеломлённый всем происходящим Юрий, - не являются основанием для..." "Че-го!?
– заорала Нюрка.
– Чего это вы тут мелете? Я что, калека по-вашему? Какое вы имеете право меня оскорблять при всех, а ещё преподаватель..." "Ату её!
– звонко кричала Инга, подбоченясь с тазиком под рукой. Ко-ря-гу на мы-ло!
– заскандировала она, поддержанная сначала робко, а потом всё громче женскими, а потом и мужскими голосами. Даже Юрий не удержался. Дико оглядываясь, Нюрка вдруг стала сдирать с себя халат, рубашку, обнажая костистый маслатый торс: "Вот вам! Я тоже могу..." "Вы с ума сошли, кинулся к ней Юрий, накидывая на девушку кем-то поспешно поданную в наступившей тишине мокрую простыню. Нюрка тотчас обмякла, прижалась к нему всем могучим дрожащим телом и зарыдала басом. Он гладил её по мокрым редким жёстким волосам и бессмысленно повторял: "Успокойтесь, Нюра (Как, чёрт побери, её фамилия?). Вы очень интересная девушка... Вы очень можете понравиться... Не принимайте безобидные женские уколы близко к сердцу. Пойдёмте, я провожу вас в вашу комнату. Девочки, возьмите её вещи..." Инга, раздувая ноздри, всё так же подбоченясь, презрительно фыркала, как разъяренная кошка, не произнося ни слова. Её странные глаза светились электросваркой, испепеляя Юрия и его подзащитную...

7.

"Из общежития его надо убирать," - сказал завкафедрой ректору. Тот неопределённо улыбался, читая докладную парткома. Потом сказал жёстко: "Надо!.. Тем более, квартира Гусакова свободна." "Семейная квартира, возразил Замогильский.
– У нас люди с детьми живут в однокомнатных, а то и в общежитии. Их бы передвинуть." "Дадим Хадасу, - вдруг мощно повернулся к нему ректор.
– Я решил. Тут на него такая бумага из крайкома... Член бюро, дважды Герой Альтман чуть не к ордену его за шефскую помощь представляет. А вы тут мелочитесь! Зиночка, - нажал он на кнопку телефона секретарши, зови Юрия Ефремовича." Юрий настороженно сел на стул перед ареопагом института и кафедры. Что они ещё придумали против него? "Мы тут посоветовались, - дружелюбно ощерился ректор, - и решили, во-первых, объявить вам в приказе благодарность за ударный труд в совхозе, а, во-вторых, выделить вам двухкомнатную институтскую квартиру на улице Ленина, бывшую квартиру Гусакова. Но при условии, - ректор игриво посмотрел на присутствующих, - что вы миритесь со своей женой и приглашаете её и сына в собственную квартиру. Вы же в Ленинграде на съёмной жили, так?" "Спасибо... В принципе, мои семейные дела... Но, спасибо... не ожидал..." "Вот и ладненько, стукнул ректор по столу.
– Поздравляю. Ключ и ордер получите в отделе кадров."

8.

Как бы ни было нам где-то плохо, а расставаться со своим местом под крышей почему-то всегда тягостно. Этот прокуренный мир был для Юрия убежищем после сокрушительной семейной бури в Ленинграде, а потому стал дорог. Он оглядел замызганную, вечно захламленную комнату, пятнистый стол с универсальным кофейником, который использовался для варки не только кофе и чая, но и сухих супов, картошки в мундирах. Собрав вещи, он оглянулся на бородатый профиль соседа Толи. Тот был неизменным атрибутом комнаты, холостяк в тридцать, никогда не знающий, какое сегодня число, день недели, час, вечно погружённый в свои расчёты, перевалившие по объёму и уровню за докторскую, но никому так и не доложенные по рассеянности. Студентов привычно посылали звать его на лекции. Собственно, это были не лекции, а бормотание у доски. Бывало, исписав мелом всю доску, он вдруг замирал, внятно матерился вполголоса и всё стирал. Тотчас пятьдеят ручек перечёркивали все формулы на двух листах в конспектах и начинали писать сызнова. Непостижимым образом его при таком подходе не только понимали даже самые тупые студенты, но и терпел деканат, ревниво следивший за качеством преподавания. Может быть потому, что за посещаемостью на лекциях ассистента Анатолия Тарасовича Костюка можно было не следить - она была стопроцентная. На дверях их комнаты студенты навесили табличку: "Осторожно, гений!.." Его не интересовало даже время года, он мог в мороз придти в институт в костюме или надеть забытый на кафедре плащ в жару. Как-то Максим Борисович Замогильский распекал Костюка в присутствии ректора, а тот рассеянно кивал с потусторонней улыбкой. "Какой-то клинический идиот, - вполголоса сказал ректор, со страхом глядя на своего престарелого ассистента.
– Гнать таких надо из высшей школы. Такие типы способны свести все усилия по воспитанию к минусу..." Толя вздрогнул, просветлел и стал трясти руку ректора, восклицая с восторгом: "У вас светлая голова, Пётр Николаевич! Именно минус!! Эту функцию надо подставить со знаком минуса. И всё немедленно сойдётся... Я должен это проверить..." И стремительно вышел из кабинета. Его оставили в покое. "В конце концов, - сказал жене ректор, - на Руси не было деревни без своего дурачка." Сейчас Толя лихорадочно нажимал кнопки японского калькулятора, который ему на день рождения подарили студенты. И ласково беседовал с гиперболическими функциями, называя их на вы и по имени-отчеству, ненавязчиво приглашая пообщаться между собой. "Я ухожу, - Юрий, уже в своём женском кожухе, поднял сумку на плечо. Приходи вечером. Ленина пять квартира тридцать. Так я жду?" "Всенепременно... А вот как вам понравится, синус псиевич, если я вас переставлю к этой собаке женского рода и присоединю к этой особе лёгкого поведения?.. Надеюсь вы не возражаете, если вы, конечно, не чудак на букву "м"?" "Анатолий Тарасович, вас на лекцию!" "Иду!
– не отрывая глаз от бумаги и надевая пуловер с вдетой внего намертво рубашкой.
– Ты смотри!.. На сходится... Тебе письмо." "Где?!" "Там где-то!.." "Милый Юрик, - писал друг.
– Извини за молчание. Дела, сам знаешь, что такое начало года в нашей богадельне. (Юрий закрыл глаза... Родные стены, железный, веками установленный порядок и незыблемые традиции, без суеты и ругани. Бесконечные высокие гулкие коридоры со светящимися табличками "Тише. Идут занятия". Буфеты с привычным запахом кофе и пирожков. Великие старцы с умными молодыми глазами. Купола всемирно известного собора за окнами аудитории...). Короче говоря, к твоим я выбрался только вчера. Алик твоя жива и здорова. Серёга стал учиться скверно, был с хорошим фингалом под глазом. Алик говорит, что стал первым в классе хулиганом. Поймали с сигаретой. Как ты и мечтал, становится мужчиной. Алик о тебе говорить отказалась. Поседела от вашей общей дури, но ей это даже идёт. Едва пустила меня на порог. Но ты же меня знаешь: натиск плюс обаяние - и Рим спасён! Обещала тебе написать, но в этих делах инициатива должна быть за мужчиной, не так ли? Я с половиной считаем, что это у вас всё-таки не всерьёз. Обнимающий тебя Кеша." Серёжка с фонарём под глазом... Кто ему поставил и при каких драматических обстоятельствах, которые любой мальчишка помнит до старости, словно драка была вчера? Скорее всего, это была битва с Андрюшкой из их уже пятого "а"... Или новый лидер? Вечный второгодник Кирюшка, что как-то насильно учил Серёжу заниматься онанизмом? Неужели всё это происходит с Сержиком, некогда вдруг развёрнутым на тахте беспомощным розовым комочком со сморщенными ручками, ножками и личиком, наивно распахнутыми голубыми глазёнками и растопыренными человеческими крохотными пальчиками с ногтями... С тем Сержиком, что жадно кидался на наконец-то полученную по часам грудь со скошенными на отца полными слёз глазами, что потом засыпал с глубоким облегчённым вздохом, вздрагивая во сне... Его первые шаги врастопырку по комнате с неподдельным удивлением, когда вдруг оказывался снова сидящим на полу, и надо всё начинать сначала, а так хорошо шагалось! Высокомерные трёхлетние пацаны в парке и Сержик, бегающий за их велосипедом с требовательнам "мама!" "Какая я тебе мама?" - с презрением в ответ. И уже не догнать, как ни хмурься и не растопыривай руки. Потом первые рисунки, буквы, фразы. Бесконечные "почему", зарядка вдвоём на балконе, бег трусцой с сыном по первому снегу, серьёзный разговор с шестилетним человеком, который напряженно и серьёзно морщит по-маминому нос, думая над ответом. Серёжа был неотделим от Юрия, как был неотделим и от Аллы. А вот отделили, резанули по живому, по проти и крови. Здоровый послушный серьёзный мальчик ни за что ни про что без войны и землетрясения искалечен ревностью обезумевшей умной женщины, его ближайшим другом, матерью... Лавируя среди сугробов на пути к своей квартире, Юрий перебирал в уме варианты письма к Алле. И тут же представлял её бурную реакцию на каждое слово и отвергал любую готовую фразу. В эти секунды он ненавидел её сильнее, чем кого бы то ни было в своей жизни. Он представлял её искажённое гневом лицо с трясущимися щеками и словно исчезающими губами, обесцвеченные злобой глаза, постепенно заполняемые расширяющимися зрачками и становящиеся чёрными и мёртвыми. Всё, что он любил в ней, в такие минуты становилось особенно ненавистным, как любой оборотень. В данном случае - одуревшая от ревности умная женщина. У дуры для такой страсти не хватает воображения. И уж, во всяком случае, самообладания, чтобы вести себя с такой иезуитским презрением. Вдруг, вроде бы некстати, ярко вспыхнула вчерашняя сцена в кубовой полуголая потная разъяренная и прекрасная Инга с её ревностью... Никакого нагромождения фантазии на фантазию бессонными ночами, никаких воображаемых диалогов. И абсолютная уверенность в своей неотразимости и безусловной конечной победе над соперницей - прерогатива некомплексующей, знающей себе цену женщины...