— Видела! Воспитала! — орет он, обращаясь к матери. — А ты из-за этой твари…

— Не волнуйся, Павел, — спешит успокоить его женщина, а Ева думает: лишь бы заткнулся. — Сейчас я приведу ее в порядок.

— Поторопись.

— Идем.

Хватает дочь с большим рвением, чем та ожидает, и практически тащит вверх по лестнице. Ева не сопротивляется еще и потому, что рассчитывает немного оправиться от встречи с отцом.

Смотреть на него не может!

— Папа купил для тебя платье. К сожалению, это не то, которое мы заказывали у Пашкевич, но… тоже очень красивое. Доставили перед твоим приездом, — говорит Ольга Владимировна по пути в спальню. Но, едва захлопнув дверь, поворачивается к Еве и меняется в лице. Смотрит перепугано, с застывшим ужасом в глазах. — Это не я. Я ему не говорила. Круглов как-то прознал и вывалил на отца эту новость. Он с цепи сорвался, понимаешь? Давно уже. Тебя не было, он чернел с каждым днем… Обезумел. На прошлой неделе деда ударил, когда тот подавился. Зверь. Дьявол в него вселился… И тут эта новость о твоем замужестве… — лихорадочно говорит мать, а потом, словно очнувшись, останавливается и уверенно выдыхает: — Доверься мне, я помогу.

Дверь резко распахивается и с жутким стуком отлетает от стены.

— Беседуете? Как мило!

Исаев входит в комнату вместе с одним из охранников.

— Резвый останется здесь.

— Мне что, при нем переодеваться? — возмущенно спрашивает Ева, хотя это последнее, что ее сейчас волнует.

— Больше, чем ты себя запятнала, тебя уже ничего не испортит. Раздевайся! — рявкает и выходит, оставляя, скалящегося в мерзкой улыбке охранника.

Ева торопливо стягивает вещи и с помощью матери надевает свадебный наряд. Ткань неприятно холодит кожу и льнет к телу, как муравьи на брошенный огрызок.

— Посмотримся в зеркало?

— Не надо, — выдавливает Ева хрипло.

Боится смотреть на себя. Необоснованно. Нелогично. Ошеломляюще. Просто до ужаса боится видеть себя в этом платье.

— Ладно. Тогда я заплету твои волосы.

Ева молча позволяет матери и это. Резвый не сводит с них глаз ни на мгновение. Развалившись в кресле, следит за каждым движением и малейшим перемещением.

Отец входит, когда мама скрепляет косу заколкой. Презрительно кривит губы, оглядывая дочь. Она выполнила его указание, но и это его, похоже, раздражает до нервного тика.

— А туфли? — спрашивает Ева машинально.

— Туфель нет. Я хочу, чтобы ты шла босиком, — Исаев жутко улыбается.

А Ева, распаленная больше страхами, чем злостью, в конце концов, не выдерживает и повышает голос.

— Заботливый ты, папочка! Даже в гроб обувают.

— Не волнуйся. В гробу тебе уже не будет на что обувать туфли, — обещает Исаев. Щелкнув пальцами, подзывает Резвого, и жене машет требовательно: — Давайте, спускайтесь.

Ноги у Евы дрожат. Подол кажется непомерно тяжелым. Она не пытается определить, из-за чего так происходит. От слабости, разлившейся в напряженном теле. Или из-за нескольких слоев ткани и дурацкой дизайнерской отделки. Ей приходится молча нести свое тело вместе с этим ужасным платьем.

В гостиной отец смотрит на часы и нетерпеливо вздыхает.

— Опаздывает твой женишок. Может, передумал?

— Может.

— Какая ты спокойная! Тебя там на какие-то особые «колеса» посадили?

На самом деле, при мысли об Адаме в доме отца Еве хочется кричать, но психологическая ситуация обязывает лишь дышать.

— «Колеса» нужны несчастливым людям, а я там была счастлива, — заявляет холодно.

— Даже так? Как глупо, банально и ущербно это звучит! Сейчас разрыдаюсь… Мать, вон, уже плачет. Идиотка… Нет, целых две! Это уже не горе, трагедия в семье.

Развернувшись к жене с дочерью спиной, подходит к одному из своих амбалов.

— Что с хакером этим?

— Молчит. Уже все зубы выплюнул… и ни слова.

Исаев мрачно смеется.

— Может, он дебил? Или немой? Ты проверял? Дай ему листочек с ручкой.