— Странная у вас компашка, вам не кажется?

— А кого тут еще сыщешь? — огрызнулся лысый. — И к тому же они поприятнее многих моих знакомых.

Ага! Это надо воспринять как сигнал. Я взял себя в руки и поинтересовался:

— Люди вас обидели?

— Я тут один, обиженный. Говори мне «ты». Да, обидели, все до одного! Другое дело, что имели право — это да, потому что я людям много зла сделал. Так что все правильно, а?

— Нет, — прохрипел Жильбер.

— Да, — возразил Фриссон. — Все так и есть, но так быть не должно.

— Должно не должно, — проворчал жирный мужчина. — Плевать я хотел на эти ваши «должно»! Мне подавай то, что есть, а не то, что «должно быть»!

— Вы так всегда думали? — негромко спросил я.

— Да! В этом есть хоть какая-то честность! А эти ваши «должно быть» — это все лицемерие!

— Нет, не лицемерие, если мечтать о лучшей жизни, — мягко урезонил незнакомца Фриссон.

— Да если бы все вели себя так, как «должны», пойми, мир очень скоро стал бы лучше, — добавил Жильбер.

— Вот только эти твои «все» ни за какие коврижки этого не сделают. Нет, я буду держаться за то, что есть, и все тут!

— Еще бы! — с деланным спокойствием проговорил я. — Вам и так хорошо.

Незнакомец одарил меня взглядом, полным ненависти.

— Бывало мне хорошо, молодой человек. Тридцать лет я пожил в свое удовольствие! Тридцать лет я взбирался вверх по служебной лестнице и дослужился до того, что стал королевским канцлером. В моем ведении было десять письменных столов, а за каждым сидело по двадцать писцов! Мой кабинет располагался прямо под личными покоями королевского казначея. Да я и сам стал бы казначеем, если бы не помешало несчастье!

— Королевский казначей... — пробормотал Фриссон. — Я бы не сказал, что это такой уж приятный пост...

Лысый толстяк снова прищурился.

— Ну и насмехайтесь, если угодно! Только главные вельможи королевы действительно имеют власть! Они допущены в совет!

— Стало быть, вы были самым большим начальником на втором уровне бюрократии, — перевел я сказанное толстяком на понятный мне язык.

Толстяк нахмурился и пристально уставился на меня.

— «Бю-ро-кра-ти-я» — это что такое?

— В буквальном смысле переводится как «власть письменных столов», — ответил я. — А фактически это такой порядок вещей, при котором страной управляют чиновники.

Толстяк некоторое время не отрывал от меня глаз, потом медленно кивнул:

— Ясное дело. Звучит не очень понятно, но Сюэтэ так и правит.

— А вы... ты, — позволил я себе сделать предположение, — в чем-то ошибся, карабкаясь наверх?

— Да, вышла маленькая промашка, — скрипнул зубами толстяк. — А ведь можно было все предвидеть! Но я только и думал, как бы дать королеве побольше власти. Я был уверен: тогда ей понадобится новая канцелярия. А значит, и у меня прибавится власти. Я наконец стану казначеем. Но королева решила, что при таком могуществе я буду опасен, вот и засунула меня сюда.

Я кивнул.

— Ты просто переусердствовал. А она верно оценила твои способности и поторопилась убрать тебя, откуда бы ты не мог ей навредить.

— Лучше бы она меня убила! — прошептал толстяк.

— Да, это было бы милосерднее. — Я не стал спорить. — Только вот беда, тогда из тебя нельзя было сделать жупел для амбициозных юнцов, которые проявляют лишнее рвение и делают больше, чем им велят. Сколько раз королева вытаскивала тебя отсюда и заставляла показываться мелким чиновникам?

Толстяк нахмурил брови.

— Два раза за все годы. И все точно, как ты сказал — перед ассамблеями. Правда, оба раза у меня выспрашивали про всякие канцелярские закорючки, про какие-то дела, забытые моим преемником.

Я снова кивнул.

— Вот как удобно — всякий раз, когда новый канцлер заступал в должность, ему показывали тебя в назидание.

Толстяк изумленно вытаращился. Его глаза полыхали огнем.

— Все так! И как же я, тупица, этого не понял!

— Да все тут шито белыми нитками. — Я пожал плечами. — Ты пал жертвой самой большой слабости любого бюрократа — стал больше думать о самой работе и позабыл о том, что она — всего лишь средство карьеры.

Глаза толстяка еще несколько мгновений пылали, а потом он опустил голову.

— Верно. Вот дурак... Думал, буду трудиться не покладая рук, вот и заработаю похвалу...

— В гонках не всегда выигрывает тот, кто быстрее всех бегает, — процитировал я поговорку. — И карьеру не всегда успешнее делают те, кто более талантлив. Это удается лучше тем, кто умеет выносить бремя похвал и послушания.

Жильбер поежился.

— Горе Аллюстрии! — воскликнул он. — Горе, если ею правят зарвавшиеся незнайки!