Фёдор выбрался из ямы, и тут же удар плёткой по лицу бросил его на колени. Всадники закружили, норовя наехать конём, но умные животины пока что жалели человека и проходили близко, не наступая копытами.

— Кланяйся крулю польскому, смерд!

— Не бейте! — отчаянно закричал Фёдор, размазывая по лицу слёзы и кровь. — Я верный раб короля и Великого Князя, в чём крест целую!

— Крест? — засмеялся пан Миколай. — Сапоги целуй Его Величеству, может и помилует. Пойдёшь в шуты, холоп?

— Пойду, — с готовностью подтвердил ополченец, на коленях подползая к оставшемуся чуть в стороне Казимиру. — Дозвольте сапожок облобызать, государь-батюшка?

— Народишко меня любит, — самодовольно заявил тот, и освободил от стремени заляпанный грязью сапог. — Вылижешь дочиста, будет тебе моя милость.

— Вылижу, батюша, не сумлевайся! — Фёдор левой рукой ухватил ногу Казимира, правой полез за пазуху и улыбнулся. — А готов ли ты сатане сраку вылизывать, козолуп ты содомский?

Великий Князь Литовский опешил, услышав поносные речи, и застыл в удивлении. А больше сделать ничего не успел — взрыв гранаты и шестисот граммов тротила стёр с лица изумлённое выражение. Стёр вместе с лицом да и с самой головой…

Фёдор-первый не успел совсем чуть-чуть, хотя и торопился. Но пока боярина маковым отваром напоил, пока осторожничал, не желая спугнуть неизвестно что задумавшего младшего товарища… Ведь зачем-то тот спёр из шалаша тротиловые шашки? В предательство, конечно, не верилось, но проследить нужно было обязательно. Мало ли как оно повернётся?

А оно вон как повернулось…

Взрыв разметал ближайших к Фёдору-младшему вершников, и старший не раздумывая засадил в уцелевших несколько очередей. Целил по коням, по ним с двадцати шагов точно не промахнёшься, а пеший да оглушённый падением уже не опасен.

— Вот я вам ужо! — пустой магазин упал на землю и щёлкнул полный, вставая на место. — Куды поскакал, бляжий сын?

Дальше палил короткими, сшибая с коней уцелевших всадников. Да и оставалось их всего пятеро.

Вроде все закончились?

— Ну как же ты так, Федьша? — Фёдор-старший достал из ножен на поясе штык-нож. — И что я теперь твоей Фроська скажу?

Он подошёл ближе и огляделся. Слева кто-то застонал, пытаясь выбраться из-под придавившей ногу конской туши, и ополченец ударил подранка штыком в лицо. В брюхо бы надёжнее, да лежит неудобно.

— Жри железо, курва!

Услышав знакомое слово, какой-то поляк, что ясно по выговору, заорал:

— Я сдаюсь, пан! За меня дадут большой выкуп!

— Не брешешь? — заинтересовался ополченец. — Да и много ли за тебя дадут?

— Мой отец богат, он краковский каштелян.

— А на обмен?

— У пана в плену кто-то из родственников? Могу дать честное слово, что после моего возвращения в Краков будет отпущен на свободу любой указанный вами человек.

— Стало быть, на любого можно?

— То так есть, пан. Клянусь честью.

— Ага, — кивнул Фёдор-старший. — Тогда похлопочи на том свете, чтобы Федьку вернули. Хоть и дальний, но родственник.

Поляк хотел что-то ответить, но смог только булькнуть перерезанным горлом. А любимовский ополченец плюнул на дёргающееся тело, ещё не поверившее в свою смерть, и поднял с земли покорёженную взрывом лопатку. Товарища нужно похоронить по-человечески, а эти… ну так дикому зверью тоже жрать хочется. Брони вот снять, дабы волки железом не подавились. Всё же божьи твари, волков жалко.

Вечером вниз по реке ушёл плот. Он растворился в сырой мороси мелкого дождя, и было на плоту всего два человека. Один спал, закутанный в овчины и меха с въевшимися бурыми пятнами, а второй, с автоматом за плечом, стоял с шестом, изредка отталкиваясь близких в этих местах берегов. И слышался призывный волчий вой откуда-то со стороны дороги.

А часа через два Фёдор услышал негромкое тарахтение мотора, и увидел неспешно поднимающуюся вверх по течению лодку. Других таких заморских лодок в этих местах отродясь не бывало. И узнаваемый даже в сгущающихся сумерках стяг Беловодья на корме — косой синий крест на белом полотнище.

Полковник открыл глаза и удивился, увидев пластик на потолке. Вроде бы в прошлый раз наверху были протекающие от дождя еловые ветки шалаша. Он на лодке?

Чуть повернул голову. Ну да, лежит в кокпите на надувном матрасе, и снаружи доносится раздражённый голос Вадима Кукушкина:

— Федя, твою дивизию в душу мать, я тебе за эту народную медицину яйца выдерну!

— Да хошь выдирай, хошь медвежьи пришивай, боярин, — оправдывался ополченец. — Как бы я Ивана Леонидовича довёз в сохранности? Да хрена ли объяснять, боярин, нешто самому непонятно?