Осторожно приник к пухлым устам жесткими, потрескавшимися в боях и на ветрах губами, и тотчас же за столом гости застучали кубками:

– Слава великому Свенельду! Слава!..

Девушка склонилась в низком поклоне и, не оборачиваясь, пошла к выходу. А Свенельд, улыбаясь, глядел ей вслед, почему-то взяв в руки золотой кубок, отныне ставший гостевым подарком князя Мала. От смеха и шуток гудел огромный стол.

– Кажется, ты благословил жениха моей дочери, воевода, – сказал князь, когда Свенельд сел. – Мои уши не ослышались?

– Ты – счастливый отец. – Свенельд улыбнулся.

– Может быть, ты хочешь благословить его сейчас лично?

– Конечно, ведь кругом – счастливые люди! Зови молодца сюда, князь Мал.

Гости изнемогали от хохота. Свенельд знал любовь славян к шумному и непременно веселому застолью, понимал, что смеются они над ним, но смеются добродушно, а потому всячески старался соответствовать этому забубенному веселью.

– Так звать? – улыбаясь, добивался князь вторичного подтверждения.

– Зови!

– И ты благословишь их союз, даже если жених крив, горбат и без одного уха?

Одно ухо отрезали у военнопленных, Свенельд об этом знал. Но шутка казалась доброй, и пришел он к древлянам с миром. Однако веселье несколько затягивалось, и потому ответил он на последний вопрос Мала вполне серьезно:

– Я дал свое слово.

За столом примолкли. Суровость Свенельда знали, и неуверенно хохотнул только какой-то записной шутник. И тогда князь Мал громко хлопнул в ладоши.

Гридни вновь широко распахнули двери, и тотчас же в горницу, держась за руки, вошли молодые. И Свенельд вдруг напряженно выпрямился в кресле: его старший сын Мстиша, которого он отдал в заложники князю Малу, вел за руку княжескую приемную дочь Отраду. Оба были в свадебных одеждах, щедро расшитых красным славянским орнаментом по серому фону неотбеленного холста, и ступали торжественно и неспешно. А подойдя к столу, опустились на колени перед отцами, и Мстиша сказал:

– Прости, отец, что не испросил я твоего благословения. Я люблю Отраду, и больше мне нечего сказать.

– Я рожу вам внуков, которые удвоят вашу славу, – тихо сказала невеста и положила перед Свенельдом букет свежих, только что сорванных белых кувшинок.

Наступило молчание, потому что князь ждал слова Свенельда как отца жениха. И Свенельд заставил себя улыбнуться:

– Благословляю вас, дети мои.

Отец и сын смогли уединиться только после обильной и очень шумной трапезы. Князь Мал был счастлив и щедро лил это счастье на гостей, никого не выпуская из-за стола. Угомонился он, только окончательно уморившись, и Свенельда вместе с Мстишей наконец-то проводили в отведенные покои.

– Голова от хмеля не закружилась? – спросил Свенельд, усаживаясь в деревянное резное кресло.

– Нет, – улыбнулся Мстиша. – Я доселе никогда не пьянел.

– Почему же ты не сообщил матери, что выбрал себе жену и получил согласие рода?

Сын открыл было рот, но тут же закрыл его и виновато опустил голову.

– Ладно, я – воин, мое место в седле, – жестко продолжал Свенельд. – Но за что лишать матушку такой радости, сын?

– Я потерял голову, – честно сказал Мстиша. – Как увидел Отраду, так и потерял.

– Это славно, – усмехнулся отец, размышляя, как перейти к важному для всего рода разговору. – Я должен поведать тебе семейную тайну, сын. Пришло время.

– Я слушаю.

Мстиша несколько растерялся, так как полагал, что отец станет говорить ему об особых обязанностях перед собственной семьей, поскольку он вот-вот должен был стать человеком женатым. Но отец вообще был немногословен, пустых разговоров не терпел и, кажется, признал за старшим сыном все права взрослого мужчины, коли завел разговор о семейной тайне. Мстиша никогда не слышал о ней, никто вокруг – ни родные, ни тем паче приближенные, не говоря уже о челяди, никогда ни о какой тайне не упоминали, и он понял, что тайна эта – взрослая. Что отец ожидал именно этого рубежа его жизни. А потому сразу забыл о будущих жарких объятиях молодой жены. Но спросил:

– Квасу принести?

– Принеси.

Мстиша сорвался с места. Он не думал, что жажда вот-вот перехватит отцу горло – он понял, как тому трудно начать разговор, и хотел дать ему время для размышлений. Свенельд был весьма благодарен сыну за такую догадливость, почему и не сказал ни слова, хотя Мстиша совсем не торопился вернуться с квасом.

Наконец он все доставил и уселся перед отцом, по-прежнему погруженным в глубокую задумчивость.

– Налить?

– Налей. – Свенельд помолчал, спросил неожиданно: – Как думаешь, почему мы назвали тебя Мстиславом? Мстишей? Тебе никто этого не рассказывал?